Унтерменш - Саша Сарагоса

Словом, полиция могла установить дату смерти лишь в виде интервала, причем довольно широкого — порядка нескольких дней или даже недели. А значит, если Алеся призналась, что застрелила Фрица после того, как сбежала из больницы, это не вызовет никаких подозрений. В конце концов, то, что его никто не видел в ту ночь, еще не значит, что он был мертв. Он мог провести ее за игральным столом или в на квартире проститутки.

Ведь главное, у Алеси был мотив — шантаж — и информация об убийстве, которая перевесила бы все нюансы. А то, что она не знала, могли списать на шоковое состояние и плохое самочувствие. Ведь она сбежала из больницы.

Ее лицо, ее голос, ее взгляд преследовали меня, как мучительный фантом. «Черт, Шефферлинг, — говорил я себе, — ты же мужчина, это ты должен был защищать ее… Она поняла, у тебя кишка тонка принять наказание. Она увидела, кто ты являешься на самом деле…»

Эти мысли не давали покоя. Стыд и боль, которые превратили мою жизнь в ад, я заглушал морфином. Но и его действия хватало ненадолго…

* * *

В церкви было темно. Сквозь запах ладана и воска улавливался запах пыли. Через круглый витраж пробивалось заходящее солнце, но меня его лучи не касались — я сидел сбоку на самой последней скамье. Месса закончилась, орган смолк, прихожане разошлись, а я так и не вышел из своего «убежища» в темном углу, смотрел перед собой, держа в руках шляпу.

Я не молился. Не мог сосредоточиться. Когда поднимал голову на фрески, мой взгляд не цеплялся за сюжеты, словно на стенах и потолке были цветные пятна.

— Вы что-то хотели? Я ухожу, — сказал священник, подходя ко мне. — Уже поздно.

Эхо повторило его слова: поздно…

— Мне нужна исповедь, — ответил я. Священник немного помедлил, оглядев меня, кивнул и жестом пригласил войти в исповедальню.

— Я согрешил. Но вину взял на себя другой человек и будет осужден, — проговорил я.

— Как именно вы согрешили? Что вы сделали?

Я промолчал. По ту сторону решетки услышал тяжелый вздох, заметил движение рук — священник перекрестился.

— Тот, кто взял вашу вину, он... близок вам?

— Да.

— И вы пришли, потому что не можете принять эту свободу?

— Не могу. Я не знаю, что мне делать. Мне помогает только морфин.

— Послушайте, грех, любой грех, — это шаг в сторону от Господа. Он может быть маленьким или большим, но это шаг. Он никогда не окончателен. И путь к спасению, который Господь посылает нам часто принимает формы, которые мы не ожидаем, не понимаем, — мягко ответил священник.

— О каком спасении может идти речь, если она пожертвовала собой ради меня? Почему Бог допустил это?

— Мы не видим всей картины. Ее видит только Он… Вы можете что-то изменить? Пойти в полицию, признаться?

— Нет.

— Тогда, если жертва уже принесена, не отвергайте ее. Примите и ответьте на нее. Ответьте своей жизнью. Вы говорите, что не можете пойти в полицию… Но вы можете кому-то помочь. Хотя бы себе — откажитесь сегодня от морфина. От алкоголя. Пусть каждый ваш день будет посвящен добру. Помогайте, жертвуйте, защищайте. Это не отменит вашу вину... Но жертва той женщины получит смысл.

Я избегал даже взглянуть на закрытую решетку, блуждая взглядом по пространству душной и тесной исповедальной комнаты. Трещина в дереве, отслоившаяся краска, паучок, медленно ползущий по старой балке… Маленькое, незаметное существо, занятое своим маленьким, незаметным делом в огромном сооружении, смысл которого для него был недоступен...

Черт! Я слушал тихий мягкий голос священника, и внутри меня назревала буря. Я был готов услышать осуждение, обвинение, но не абстрактные предложения.

— Это невозможно, — ответил я, понимая, что теряю время.

— Бог милостив. Если бы это было невозможно, вы бы не испытывали той муки, которая привела вас сюда…

— Моя мука — это состояние, а не основание. Она ни о чем не говорит, ни к чему не приводит.

— Боль — это тоже состояние. Но оно становится основанием обратиться к доктору. И хороший доктор лечит не боль, а ее причину. Только так человек исцеляется. Искупление тоже начинается с принятия, а не с поиска облегчения страдания… Господь всемогущ, Он мог бы сделать так, чтобы все мы были праведниками. Мог заставить нас. Но Ему нужна наша осознанная воля. Чтобы мы сделали выбор. Поэтому Христа предают двое, Иуда и Петр. Но один вешается, а другой плачет и идет дальше за Христом. На кресте вместе со Спасителем распяты двое разбойников. Но только один вступает в Рай. Повторяю, если вы не можете отказаться от жертвы, так сделайте ее не напрасной... Это потребует от вас огромной силы духа, но Господь вместе с испытанием всегда дает и точку опоры…

— Я понял. Спасибо, — ответил я скорее в пространство, чем священнику, встал. Я раздавил паука пальцем и вышел из исповедальни, на ходу доставая пачку сигарет.

Вышел я еще в более скверном настроении. Ничего не изменилось. Воздух не стал чище, мне не стало легче. Я закурил, и первый вдох дыма показался более реальным и спасительным, чем только что произнесенные слова священника.

Нет, мне нужен был другой совет. Более трезвый, более конкретный, прагматичный…

* * *

Хорст открыл дверь, заспанный. За его спиной в коридоре царила тишина спящего дома.

— Харди? Десятый час... Что случилось?

— Нужно поговорить.

— Флори только малышку укачала… Я тоже прилег, — Хорст поморщился и с неохотой посторонился. — Проходи. Только, ради Бога, тихо.

Мы прошли в кабинет. Он включил настольную лампу, свет выхватил нашу детскую фотографию на стене.

— Хорошо было тогда, — начал я, глядя на нее. — Кто бы подумал, что нас всех ждет...

— Ты про Кики? — Хорст зевнул, сел в кресло и закутался в халат. — Да, подкинул он хлопот, конечно... И себя приговорил, и нам удовольствия доставил выше крыши... Хорошо, что хоть Хельгу мне удалось отстоять. Флори уверена, что у нас тоже будет девочка. Что ж, когда-то я мечтал завести гарем, — улыбнулся Хорст и горько добавил: — Кики, старина, что же ты наделал…

— Судьба предателей всегда незавидна, — ответил я.

— Там ничего не понятно. Кто-то из студентов распространял антивоенные листовки, а Кики их прикрывал. Просто защищал своих учеников, как хороший учитель перед строгим директором… Помнишь, Циркуля? Герр Штробль? Если бы не он, нас тогда всех четверых отчислили за ту шутку со школьным скелетом. И не помогло, что Анна — известная писательница. Впрочем, она работала под псевдонимом. Так что, не удивлюсь, если книги Барбары