Унтерменш - Саша Сарагоса

— Ты сказал, что все хорошо!

— Да-а. Мне хорошо, — ответил я, выдыхая дым. — И что?

— Что, и что? Ты говорить разучился? Ладно. Ты под домашним арестом. А я? Я могу вернуться в Берлин к отцу? Я не хочу оставаться здесь ни дня!

— Не знаю. Я тебя не держу.

— Не ты. Но из-за тебя, — хмыкнула Ильзе, раздраженно убрав волосы за ухо. — Если бы не твои проблемы, я не оказалась бы в этом аду! Ты не представляешь, чего мне стоило прожить эти дни... Совершенно одна в этой дыре, ни знакомых, ни родителей, запертая в доме, как в клетке! Меня допрашивали как преступницу! Эти похотливые ослы, твои гестаповцы, пялились на меня! Меня никогда так не унижали... Со мной никто так не разговаривал! Я думала, сойду с ума от страха, умру со стыда!.. Господи, а что, если об этом станет известно Августе?.. Меня не пустят ни на одну приличную вечеринку, я ее знаю. Или будут обсуждать с утра до ночи, как Ильзе Хольц-Баумерт влипла в позорную историю!..

Я молча выслушал, стряхнул пепел.

— Мои проблемы, говоришь? Нет, милая. Они — как раз из-за тебя, точнее из-за хитрой задницы твоего отца. Так что за свои страдания поблагодари его.

— Не смей так говорить о моем папе! — крикнула Ильзе.

— Тогда ты перестань ныть и вести себя, как избалованная сука! — в ответ крикнул я и дернул одеяло на себя. — Лучше принеси еще вина.

Последовала пауза. Берлинка открыла рот, губы ее задрожали, лицо пошло красными пятнами.

— Нет, меня предупреждали, что баварцы — грубияны и свиньи, но что настолько! И это после всего, что я пережила!..

— Пережила же. И это переживешь. А не нравится — убирайся.

— Что?.. Извинись немедленно!

Я поперхнулся дымом. Прокашлялся и махнул рукой на дверь:

— Пошла вон.

Ильзе резко встала. Поспешно надевая халат, взвизгнула:

— С удовольствием! Но ты об этом пожалеешь! Деревенщина вонючая!..

Хлопнула дверь.

Я налил себе еще вина, промочил горло. На подушке рядом с собой я заметил длинный светлый волос. Подцепив, я сбросил его на пол.

В каком-то смысле, берлинка помогла мне. Перед тем, как меня выпустить, я написал официальное заявление, что разрываю помолвку с Ильзе Хольц-Баумерт. Не знаю, была ли она в курсе планов своего отца — я бы все равно ее выставил, но по-тихому, без скандала. Но получилось, как получилось. Бывает.

* * *

Я проспал остаток дня и всю ночь. Мне снилась мать. Я снова был ребенком и обнимал ее, чувствовал тепло ее живота, запах ванили от ее фартука. Мне было так хорошо, и когда я проснулся, испытал что-то вроде досады.

Выпив кофе (как и завтрак, он показался мне божественным!), я поехал на службу. Был очень взволнован, потому что решалась моя судьба.

Мне сообщили, что проверка в отношении меня завершена. Я под роспись ознакомился с официальным решением по ее результатам — взял листок, пробежался глазами по машинописным строчкам, и наверное, впервые за последнюю неделю улыбнулся. Потом расписался в приказе, мне вернули оружие, жетон и восстановили в служебных правах. Правда, был ряд условий…

Я зашел в свой кабинет. Ящики, сейф были открыты. На полу валялись какие-то бумаги.

«Скоты», — подумал я и сел за стол. Достал сигареты.

Раздался стук в дверь.

— Шефферлинг, доброе утро! — Шторх расплылся в бульдожьей улыбке и бодро произнес: — Оно ведь доброе? Мне сообщили, что вы снова чисты и невинны, как младенец!

Я поднял на него глаза и кивнул.

— О-о-о… Не вижу радости.

Шторх взял стул и придвинул его к столу. Он закурил от моей сигареты и тихо спросил:

— Без потерь все-таки не обошлось?

— Нет, — ответил я. — При должности меня не оставили. Меня понизят в звании и переведут. Куда — не знаю. В провинцию, на оккупированные территории... Не исключено, что отправят на фронт. Это наиболее вероятный сценарий, учитывая наши дела там.

Шторх постучал пальцами по столу.

— Мда. В любом случае, это лучше, чем увольнение или тюрьма, вы согласны? Скажу вам по собственному опыту. От такого полностью не отмылись бы ни я, ни Мозер, никто другой. Одного врага вы в своем окружении проглядели, с другим хотели связать себя семейными узами… Клеймо осталось в любом случае. Пометка в личном деле. А это значит, что вы бы и так уперлись в карьерный потолок. Утешьтесь этим. Ваш выбор был между плохим и очень плохим, Леонхард. Так что, считайте, что отделались легким испугом. Эх молодежь… Ну, не вешайте нос. Хотите паштетику? Фирменный, моей жены. Хотите, по глазам вижу! Сейчас принесу!

Я сказал, что не голоден, но Шторх слышать ничего не хотел. Через минуту он вернулся в кабинет со свертком. Шурша бумагой, достал бутерброд и едва не запихнул мне его в глотку.

— Очень вкусно, — ответил я, пережевывая.

— Конечно вкусно! Берите все. Возьмите!.. Пожалуйста. Вам надо восстанавливать силы.

Шторх сунул мне в руки сверток и как-то странно посмотрел на него. Я снова развернул бумагу. Внизу, под бутербродами, в пленке лежала фотография Алеси и пузырек морфина из сейфа. А я ломал голову, почему берлинцы не пристают с морфином? Это был такой отягчающий момент! Не заметили? Забыли? Да и фотография «просто информатора» в рабочем столе добавила бы ко мне вопросов как минимум на сутки.

Я хотел было спросить, как? Как старому пройдохе это удалось?! Но Шторх приложил палец к губам, затем указал на стены, на ухо и снова показал молчать.

— Правда выглядит аппетитно? — улыбнулся он. — Ну я пойду. А вы согреете чай, перекусите спокойно. На голодный желудок жизнь всегда кажется хуже, чем на самом деле.

— Спасибо, Шторх, — сказал я. Был признателен ему, как никогда. — Спасибо…

Когда умерла мать, а следом отец, я не понимал — почему? Почему все так? А сейчас я был рад, что ни отец, ни мать не дожили до этого момента. Нет, я не жалел о своей должности в гестапо — эта паршивая работенка была не для меня, я это давно понял. Важнее были честь и честное имя, моя репутация офицера, верного Рейху. Этот удар оказался гораздо болезненнее.

Меня грызла обида, что со мной так поступили. Но Шторх был прав — все могло быть хуже. В конце концов я хотел вернуться на фронт. И если бы не этот старый ублюдок из абвера с его сладкими обещаниями, я бы так и сделал.

А теперь сама судьба вернула меня на мое место — туда, где я