Унтерменш - Саша Сарагоса

— Что вам нужно? — спросил я уже без шуток. — Не приехали же вы из столицы миллиона, чтобы поговорить о прошлом и настоящем оберштурмфюрера СС Леонхарда Шефферлинга?

— Случилось то, что ваша преданность поставлена под вопрос, герр Шефферлинг. В вашем ближайшем окружении столько времени действовал враг. Как вы это допустили?

Я понял, что худшие подозрения насчет Кристиана подтверждаются. Он был «уволен», то есть арестован. И я был благодарен старине-Хорсту, что разговор не застал меня врасплох.

— Кристиан Кройц, — уточнил берлинец. — Вам знаком этот человек?

— Знаком. Он мой школьный знакомый.

— В таком случае вспомните все контакты с вашим школьным товарищем за последние годы. Где, когда, о чём говорили? Кто ещё присутствовал?

— За последние годы не могу. Я воевал и вернулся в Мюнхен только в марте, а до того видел Кройца в июне тридцать девятого на похоронах моей сестры. Он выразил свои соболезнования.

Я уверенно отвечал на вопросы, честно и беспристрастно. Рассказал о вечеринке у себя дома, встрече у Шарлотты, о последней встрече на крестинах. Я подтвердил, что Кройц до войны увлекался русской литературой, но полагал, что причины этого — стремление изучить язык и обычаи врага. Если бы мне стали известны какие-либо более подозрительные действия Кройца, я немедленно донес о них.

— Были ли моменты, когда Кройц просил вас оказать ему услугу?

— Нет, — ответил я.

— Возможно, получить какие-то справки или что-то узнать? Что-то передать? По-дружески?

— Нет.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— А как вы объясните тот факт, что вы допрашивали Кройца двенадцатого августа?

— В университете, где он работает, всплыли некоторые волнения, и я пригласил его для профилактической беседы. Превентивная мера. Я просто выполнял свой долг.

— Вызвали своего друга в гестапо для устрашения?

— Он мне не друг. Просто школьный знакомый. Почему нет? Я — офицер СС. Меня учили ставить долг превыше всего.

Берлинец постучал пальцами по столу.

— Это было бы убедительно, Шефферлинг, если бы не тот факт, что вы уже использовали служебное положение в личных целях. Шестого сентября вы забрали личное дело задержанной Алис Штерн и отпустили после беседы в кабинете. А ведь ее обвиняли в неблагонадежности.

— Во-первых, ее задержал патруль в связи с отсутствием документов, которые она, к слову, забыла дома, — ответил я. — Что касается неблагонадежности моего контакта. Да, я взял дело под свой непосредственный контроль, потому что знаю личность этой женщины и её окружение лучше, чем тот же Кнауф или другой сотрудник. Я проверил источник доноса и обнаружил, что это была клевета, целью которой была дискредитация меня, как сотрудника гестапо и подрыв доверия к Рейху.

— Вы можете предоставить документальные доказательства этого?

— Разумеется, — ответил я. В самом деле, я тогда не поленился и, понимая, что у начальства могут возникнуть вопросы, обезопасил себя и Алесю.

— Вы говорите: контакт. Но Карлу Кнауфу вы представили Алис Штерн своей невестой?

— Так представилась она сама. Кнауф ошибается.

— Какие же отношения вас связывали со Штерн? Как нам известно, после репатриации Штерн какое-то время жила в вашей доме вместе с вашей семьей?

— Да, это так. Когда я вернулся из госпиталя, мои родители представили мне ее, как дальнюю родственницу. Я подозревал, что она питает ко мне определенную симпатию, и посчитал, что так она будет мне более полезна. Как информатор.

— Цинично, не находите ли?

— Нет. Просто интересы Рейха для меня были и всегда будут превыше всего.

Берлинцы снова переглянулись. Сопляк прошелся по кабинету, почесывая лоб. Он неспешно обошел вокруг стола и снова встал напротив меня.

— В таком случае, вы согласны доказать свою верность на деле? Иначе мы будем вынуждены рассматривать вас не как свидетеля, а как обвиняемого.

Я не понимал, что именно натворил Кристиан, но заверил в своей преданности. Ясно было, как день — дело серьезное. Иначе бы из Берлина не вызвали бы этих псов.

Ко мне больше не было вопросов, я собрался уходить. Но юнца, который меня допрашивал, вызвали в коридор, а когда он вернулся, что-то шепнул тому, который вел протокол. Очки снова блеснули. Он поднялся и подошел ко мне. Второй следователь был значительно старше: не только по годам, но и, думаю, по званию и должности.

— Вы знаете Ильзу Хольц-Баумерт? — спросил он раздраженно.

— Да.

— В каких отношениях вы состоите?

— Мы помолвлены.

— Помолвлены? То есть сейчас ты, щенок, рвал глотку о своей преданности, на деле же хочешь породниться с абвером? — прохрипел следователь, нависнув надо мной. От него несло потом, как от свиньи.

— Разве абвер не военная разведка Германии? Разве он не служит немецкому народу и фюреру также, как и тайная полиция? — ответил я. — И женюсь я не на абвере, а на девушке арийского происхождения, чистокровной немке. Идеологически правильно воспитанной...

— Брось паясничать! Все ты понимаешь! — крикнул старик.

Конечно, я все понимал. Еще весной, когда хотел поступить на службу в абвер, отец предупредил, что мне там не место. Он считал, что абверу нельзя доверять, там много бардака и свободомыслия, а его сотрудникам не помешала бы хорошая чистка рядов. Причина такого маниакального недоверия была проста: абвер был, наверное, единственной организацией, над которой тайная полиция не имела ни власти, ни контроля. Никаких слежек, никаких прослушиваний, никакого доступа к личным делам, переписке и контактам. Ну и, конечно, профессиональную ревность и конкуренцию тоже никто со счетов не сбрасывал.

А еще я понял, что игры кончились — берлинец в очках поставил стул напротив меня:

— Когда, о чем вы разговаривали со своей невестой? Как часто встречались? Присутствовал при этом ее отец? Что он мог знать?..

Все пошло по второму кругу.

Но если по делу Кристиана я отвечал спокойно и уверенно (пожалуй, даже слишком), то теперь мне выворачивали мозги наизнанку. Нет, это не была игра в плохого и хорошего следователя. Второй берлинец был прожжённой сволочью, с железной хваткой и тяжелым взглядом. Он подмечал каждую деталь, давил, ставил вопросы так, что у меня возникло ощущение, что я иду по минному полю. Я должен был быстро соображать и избегать неточностей, потому что следующим шагом был допрос Ильзы, прислуги, моего окружения — следовало проверить и зафиксировать мои показания.

После трехчасового допроса разболелась голова и до блевоты тянуло курить. Но это были еще не все «удовольствия».

Временно меня отстранили от должности, от всех дел, до окончания внутренней проверки забрали табельное оружие и жетон.

Дьявол!.. Я опасался, что выплывет наружу правда об Алесе, но что моя честь