Унтерменш - Саша Сарагоса

и спрашивала: о чем я мечтаю, где хотел бы провести медовый месяц, что для меня самое важное в жене, сколько детей я хочу, какие имена мне нравятся. Особенно часто она повторяла, что любит меня, и делала паузы, словно вынуждая меня сказать то же самое.

Однажды я застал ее в комнате Алеси. Я не накладывал ограничений на ее передвижение по дому, но я не хотел, чтобы она находилась здесь.

— Что ты тут делаешь? — спросил я.

— Осматриваю дом, — невинно улыбнулась Ильзе. — Кто здесь живет?

— Здесь жила моя сестра, а потом Алис, — ответил я.

— Она? Интересно… — Ильзе обвела комнату взглядом, прищелкнув языком. — А еще говорят, что у француженок хороший вкус. Так-так... Значит, это ее комната. Ее книги, ее вещи, а здесь она спала… Хм, не думаю, что хочу знать историю этой кровати.

— Тебе вообще не стоит здесь находиться. Здесь северная сторона, холодно зимой, сквозняки. Ты можешь простудиться.

— Наоборот, я не люблю духоту. Сплю всегда с открытым окном. Мне вообще нравится этот дом. Он какой-то... простой, надежный, крепкий. Может, не стоит его продавать?

— Ты шутишь?

— Нет! Устроим здесь наше гнездышко. Но я бы добавила уюта и свежести. Сменила шторы в гостиной, выбрала что-то в абрикосовых тонах, сейчас это модный оттенок. Холл, наоборот, сделала бы сдержаннее и убрала эти ужасные павлиньи перья. А здесь... — Ильзе вальяжно села в кресло, в котором Алеся любила вышивать, и снова огляделась взглядом охотницы: — здесь будет моя комната, и тоже придется все поменять. Первым делом, выбросить весь этот хлам.

На корзину, где все еще лежало сверху неоконченное детское вязание Алеси, Ильзе посмотрела так, будто там притаилась змея. Затем она открыла старый черный шкаф.

— Разве твоя кузина не забрала свои вещи? Фу, какое убожество... Мы отдадим это барахло в церковный приют. В Мюнхене ведь есть приюты?

— Не надо. Пусть все останется, как есть, — сказал я.

— Почему? Эта девица ведь не собирается возвращаться? А мне очень понравилась эта комната. О! — Ильзе захлопала в ладоши. — Мы сделаем здесь детскую! Сменим обои, мебель, это окно закроем... Кроватку поставим здесь, а сюда — ширму. Это будет чудесная комната для наших малышей! Ты ведь не возражаешь, медвежонок?

В этот момент подошла Марта и передала письмо, которое Хорст просил передать лично мне в руки.

— Как знаешь. Ты — женщина. Вот и занимайся, — ответил я и ушел в свой кабинет.

В череде событий я совершенно забыл о встрече с Флори. А теперь Хорст писал о какой-то ерунде: о кошачьей выставке, где всех очаровал кот, которого хозяйка ласково называла Лимончик; о судебных тяжбах, из-за которых Алекс выглядел так, «будто разжевал лимон»; наконец о Флори, которая ест столько цитрусовых, что Хорст забеспокоился, как бы «ребенок не родился желтый, как лимон». А в самом конце Хорст вспомнил одну старую историю и закончил письмо риторическим вопросом: помню ли я наши школьные годы так же хорошо, как он?

Я еще раз посмотрел на листок и поднес его к лампочке в настольной лампе: через некоторое время от тепла на нем проступили темные буквы: «Натурщик уволен. Будь осторожен».

«Натурщиком» Хорст называл Кристиана, но что означало «уволен»? Уволили из университета? Выгнала из дома жена? Случился какой-то несчастный случай? Тогда зачем сообщать об этом не лично, а симпатическими чернилами, как в детстве, когда мы писали друг другу глупые шифровки лимонным соком? Значит он опасался, что за ним следят, телефон прослушивают, а почту просматривают.

Я видел только одно объяснение, и, если оно было верно, на службе мне грозили неприятности.

Ильзе бесшумно прошла по кабинету и встала у меня за спиной, нежно положила руки мне на плечи.

— Харди, я подумала и решила, что дом тебе в самом деле лучше продать, — сказала она тихо и серьезно: — Слишком много воспоминаний хранят его стены. А я не хочу ревновать тебя к призракам.

— Какие призраки, не говори глупостей, — сказал я и стряхнул пепел в пепельницу, где только что сжег письмо Хорста.

— Это не глупости. Для меня точно… Я знаю, что ты женишься на мне потому, что мой отец много пообещал тебе, а на своей Алис ты жениться не можешь. Но я не виню тебя. Я буду тебе хорошей женой. Лучшей. Я буду любить тебя, я рожу тебе детей. Мы будем счастливы. Так что продай этот дом как можно скорее, и давай уедем. Твой день рождения отпразднуем в Берлине. А все плохое пусть останется здесь, этом городе.

— Да, пожалуй, ты права, — ответил я и накрыл ее руки своей ладонью.

* * *

Я занимался бумажной работой. Она была бесконечной, и выполнять ее приходилось постоянно, иначе кипы документов грозили вырасти в горы.

Когда меня вызвали к Мозеру, я был уверен, что причина в каком-нибудь неправильно заполненном протоколе, пропущенной дате или чем-то подобном. Но Мозер был мрачен, как туча. Гробовым голосом он сообщил, что со мной хотят поговорить.

В кабинете было темно. Горела только лампа на столе. Один из следователей, высокий и сутулый, был совсем юн, даже моложе меня. Он стоял у зарешеченного окна и поигрывал в пальцах коробком спичек. Лицо другого я едва мог разглядеть, он сидел на диване в дальнем углу и что-то записывал. Когда он поднимал голову, его круглые очки сверкали, как волчьи глаза в ночном лесу.

— Садитесь, Шефферлинг, — любезно указал на стул молодой. — Стандартный вопрос, какие дороги привели вас в тайную полицию, кто дал вам рекомендации считаю бессмысленным. Ваша фамилия говорит за вас. Впрочем, — он пролистал папку, судя по всему, с моим личным делом, — восточный фронт, награды, ранение… Ваше прошлое вызывает уважение. В отличие от вашего настоящего...

Он говорил с ярким берлинским акцентом. Его тонкий, немного девичий голос в сочетании с высокой, какой-то нескладной фигурой производил комичный эффект.

— Герр офицер, — ответил я, — давайте пропустим официальную часть, когда вы напоминаете мне о былых заслугах, о том, чем я обязан Рейху, а затем таинственно намекаете на какой-то страшный поступок. А я потею, нервно потираю взмокшие ладони, отчаянно пытаюсь понять, что же произошло, отвечаю бессвязно, путаюсь… Тогда вы дружески угощаете сигаретой, успокаиваете и предлагаете сотрудничать. Конечно же, я вам верю, кладу голову вам на грудь и рассказываю все, как родной матери…

Молодой берлинец покраснел. В углу сверкнули очки. Я усмехнулся — я провел допросов больше, чем этот школьник съел котлет. В том числе по схеме, которую только что описал. «Неужели таких