Унтерменш - Саша Сарагоса

Что ж, в ситуации с кретином-Кики я стал невольным заложником школьной дружбы. Я был готов признать вину, что вовремя не разглядел врага в своем окружении, готов был допросить его, лично выпотрошить ему кишки! Но с берлинкой...

Меня, боевого офицера, Леонхарда Шефферлинга, проливавшего кровь за Германию, допрашивали и унижали подозрением, и за что, черт возьми?! Из-за паршивой грызни двух ведомств!..

Я был сбит с толку, но искренне верил, что мое боевое прошлое и блестящая биография эсэсовского офицера помогут доказать мою невиновность. Пока же оставалось довериться профессионализму берлинцев, набраться терпения и ждать, когда это недоразумение прояснится. В последнем я не сомневался. Разве могло быть иначе?..

3

Девятого декабря меня препроводили в изолятор. Я содержался под охраной, контакты были запрещены.

Меня обвиняли едва ли не в шпионаже. На первый план вышла моя помолвка. Ее истолковали как намеренное вступление во враждебную и идеологически сомнительную структуру. Черт возьми! Так они говорили о вермахте! О солдатах, которые гибли на востоке, замерзали в окопах, в то время как эти самодовольные ублюдки в чистеньких костюмах грели свои задницы и выдумывали шпионские заговоры!

К этому приклеили и дело Кристиана, его помощь студентам в распространении антивоенных листовок. Я, якобы, как агент абвера, закрывал глаза на деятельность своего одноклассника именно по политическим причинам — это являлось частью моего «задания».

Днем мне не давали спать, кормили помоями, а ночью были изматывающие допросы: какие разговоры велись в доме Хольц-Баумертов, какие связи мне были известны, особенно в армейском кругу, какие мнения высказывались о Гитлере и его решениях, была ли похвала искренней и достаточной...

Я рассказал про осеннюю охоту, подробно описал разговор в берлинском особняке Хольц-Баумертов, в том числе его панические высказывания о ситуации на фронте. Я добавил, что после ужина, наедине отец намекнул, что «Хольц-Бумерт подписал себе приговор», и предположил, что отец планировал использовать этот компромат в интересах гестапо.

Отца я защищал, как мог, а выгораживать Хольц-Баумерта не собирался. Это было опасно, к тому же я понял, что старый пес мне не поможет: на открытый конфликт с гестапо, которое расследовало дело о шпионаже и политической неблагонадежности, он не пойдет; любое его действие могло быть расценено как подтверждение того, что ему есть что скрывать. Скорее всего он решил остаться в стороне, тем самым выразив полное доверие тайной полиции.

Так же я понимал, что мое положение было паршивым. Единственная тактика, которая пришла мне в голову, заключалась в том, чтобы из «подозреваемого в связях врагом» превратить себя в «фанатика и борца с врагом». В конце концов, меня учили в школе СС, что преданность — превыше всего. От этого я и оттолкнулся.

Отвечая на вопросы, я подчеркивал политическую составляющую, интересы Рейха и служение фюреру. Я не ждал, что мне поверят. Просто другого выхода не было. А когда нет выбора, тогда легче идти единственной дорогой, какой бы она не была.

Так я сообщил, что Ильзе Хольц-Баумерт давно проявляла ко мне интерес, но мне она была неприятна, особенно после высказываний ее отца. Впрочем, и сам Хольц-Баумерт не одобрял выбор дочери. Только потом, после смерти моего отца, он внезапно поменял свое отношение ко мне.

Я сразу заподозрил неладное. Но решил, что доступ к семье офицера абвера будет полезен. Девушка потеряла от меня голову, и мое влияние на нее было огромным. Так что у меня было больше шансов узнать о делах абвера от нее, чем у ее отца о делах гестапо от меня. Вступая в брак, я собирался превратить свои личные отношения в источник ценной информации о потенциально неблагонадёжных элементах в абвере. Когда меня спросили, почему я не сообщил своему начальству об этих планах, ответил просто: хотел убедиться, ведь дочь Хольц-Баумерта довольно капризная и избалованная девчонка, один раз она уже отменяла свадьбу.

Откровенно говоря, я сам всерьез начал подозревать, что мой скорый брак с Ильзе был «планом» ее отца по внедрению своего человека в гестапо.

Меня еще тогда, после похорон насторожило, как быстро Хольц-Баумерт превратился в «дядюшку Вольфи». Но, потеряв отца, я плохо соображал и легко попался на удочку: богатый дом, деньги, должность в столице. Правда есть нюанс — я должен убить свою беременную любовницу. Я соглашаюсь, и все идет хорошо. Потом старик просит меня раздобыть ту или иную информацию, что-то сделать, кому-то помочь. И я не смогу отказать, иначе убийство выплыло бы наружу. Это был крючок, на котором бы меня крепко подвесили.

Да и слишком много для офицера разведки было сентиментальностей в этой истории: забота о сыне друга, беспокойство о репутации семьи, слепая любовь к дочери… Допускаю, Хольц-Баумерт любил свою девчонку, но пойти у нее на поводу и устроить не очень выгодный, к тому же рискованный для собственной карьеры брак? Маловероятно.

Черт… Ослепленный деньгами, я понял это так поздно. Хотя Алеся предупреждала. Она часто повторяла, что где деньги — там обман и зло. А я смеялся…

Прошло пять дней. Я готовился к худшему, когда сообщили, что меня переводят под домашний арест. Это послабление было добрым знаком, но луч надежды казался таким слабым, что я боялся в него поверить.

— Харди!.. — Ильзе с визгом и слезами бросилась мне на шею. — Мой любимый, любимый... Они тебя отпустили! Господи! Ты живой!.. Боже, что они с тобой делали?..

— Все хорошо, — ответил я и оттолкнул ее. Я был измучен, голоден, и мне нужно было принять душ и побриться. Лицо зудело от недельной щетины.

Позже, в постели, Ильзе лежала у меня на груди. От ее утешений я не стал отказываться — мне необходимо было снять напряжение.

— Харди, я не верю, что этот кошмар кончился. Ты тоже хорош! — она легко толкнула меня кулачком в ребро. — Мог бы хоть записку передать. Ведь я даже не знала, жив ли ты...

— Извини. Почтовый голубь сдох, а до телеграфа было лень идти, — ответил я, глотая вино.

— Очень смешно! — передразнила меня Ильзе. — Давай завтра уедем в Берлин. Не хочу оставаться здесь больше.

— Не могу. Меня перевели под домашний арест, — сказал я, закуривая сигарету.

Ильзе села в постели и стянула с меня половину одеяла, чтобы прикрыть голую грудь:

— Как? Так это еще не конец? Что же мы тогда празднуем? — она посмотрела на открытую бутылку вина.

— Ты — не знаю. Я — возвращение домой. Мне дома как-то привычнее, чем