Унтерменш - Саша Сарагоса

— Хосси, у тебя есть что-нибудь выпить? — спросил я.

Он на секунду замер, удивленный, но достал коньяк и бокалы. Я выпил залпом, чувствуя, как жжет горло. Мне было необходимо собраться с мыслями.

— Ты слышал про Алис?

— Что ее арестовали? Слышал, — ответил Хорст. — Еще один бред. Нет, она стерва та еще, но убить?..

— Она во всем призналась сама. В полиции есть её признание.

— Ну и что? Просто надо нанять хорошего адвоката! — голос Хорста сорвался на шепот, он бросил взгляд на дверь. — Допустим, сейчас ее обвиняют в умышленном убийстве. От пяти лет каторжной тюрьмы до пожизненного. Но теоретически возможно переквалифицировать это в убийство по смягчающим обстоятельствам. Ведь ее шантажировали? То есть жертва сама спровоцировала преступление. Суд может проявить снисхождение и дать года два-три, а то и меньше. У меня есть один адвокат на примете, знакомый папаши. А вместе с адвокатом неплохо бы обратиться к частному детективу. Пусть разберется в этой истории.

— Не надо ни адвокатов, ни детективов! — мой шепот стал хриплым, я стиснул зубы. — Слишком поздно. Дело закрыто.

Хорст встал, подошел вплотную. Его лицо в полутьме было искажено непониманием.

— Харди… ты в своем уме? Она тебя из такого дерьма вытащила. Ты же мне недавно ныл, что любишь ее... А теперь сидишь, как истукан со стеклянными глазами, и твердишь, что поздно? Хочешь, чтобы она сгнила в тюрьме?

— Я хочу, чтобы ты заткнулся! — вырвалось у меня. — Ты ничего не понимаешь! Любое действие все только усугубит, приведет к еще большим потерям. Её признание — это занятая позиция! Точка!

В тишине стало слышно, как за стеной захныкал ребенок, затем убаюкивающий голос Флори что-то запел. Хорст как будто этого не замечал. Его взгляд был прикован ко мне.

— Слушай… Алекс сказал, вы встречались накануне, — его голос стал тихим, ледяным. — Может, это не она… Может, это ты?

Вопрос повис в воздухе. Я почувствовал, как все внутри сжалось от ярости и страха.

— Ты сошел с ума...

— Разве? А по-моему, все сходится. Твой друг снабжал тебя наркотиками. Вы что-то не поделили, ты вывел его из игры, а когда возникла опасность разоблачения, наш маленький Харди наделал в штаны и не придумал ничего лучше, чем прикрыться своей девушкой. Ведь она призналась на утро после встречи с тобой. Все сходится, — Хорст говорил, не отрываясь, словно нанося удары. — Знаешь, Харди... Если она добровольно на такое пошла, она в самом деле тебя любит. Но не как мужчину, нет! Не как эсэсовца, белокурого арийца с правильной скуловой костью... Она любит тебя, как мать любит тяжело больного ребенка. Она понимает, что он обречен, но делает возможное и невозможное, чтобы помочь ему... Она спасла твою поганую шкуру. Ты понимаешь, с чем тебе теперь жить? Ты сможешь с этим жить?

Его слова жгли больнее каленого железа. Он вслух говорил ту правду, от которой я бежал.

— Убирайся, — прошептал Хорст. — Нет, постой…

Я не стал уклоняться от удара. Губу прожгла боль, во рту появился привкус крови — привкус моей вины. Я развернулся и вышел, хлопнув дверью кабинета так, что за спиной, в комнате, снова закричал испуганный ребенок.

Это было последней каплей. Меня разъедал гнев... Мысли метались в поисках причины, и вдруг, словно озарение, я понял...

Это все она. Она была во всем виновата. Она не дала мне шанс. Она украла его! Она прекрасно понимала, что честь для меня всё, и ударила по самому больному!.. Притворилась святой. Поставила выше. Показала, насколько чиста, и какое я ничтожество в сравнению с ней...

Своим признанием она сделала меня изгоем в последнем месте, где я мог найти поддержку — в доме самого близкого друга. Она сделала так, что даже он отвернулся от меня... Если бы она только дала мне время… Но нет, ей нужно было пригвоздить меня к позорному столбу сейчас, сделать вечным должником, униженным трусом, который даже не смог по-мужски исправить всё! Как будто сам дьявол толкнул ее позвонить мне тогда, когда я сидел с дулом у виска!..

Это всё она. Она была во всем виновата. Она...

ГЛАВА XV

Рождество я встретил в съемной квартире, которую снял на пару недель, пока решался вопрос о моем переводе. Дом был продан, и, уезжая, я в последний раз взглянул на него, но не почувствовал ничего.

Разумеется, я ждал перевода на восток. Идиоту было понятно, что меня не отправят на спокойный запад, во Францию или Данию. Тем более моя вина заключалась в связи с абвером, а значит, перевод в зону, где вермахт имел сильное влияние, был невозможен.

И я не ошибся. Меня направили на запад России, в тыловой район группы армий «Центр», а именно в Минск, в местное отделение гестапо. Была в этом какая-то ирония. Алеся много рассказывала об этом городе, где училась в консерватории. Но теперь ее сентиментальные воспоминания о теплых ночах, цветущих парковых аллеях и красивой архитектуре отошли на второй план.

Моя работа там заключалась в борьбе с подпольем. Проведение операций против местного населения, коммунистов и партизан, допросы, карательные акции. Ничего нового, если не считать мой новый статус «штрафника», отправленного в самый эпицентр партизанской войны. Погибнуть от диверсии было так же легко, как споткнуться на неровной мостовой.

Поэтому накануне отъезда я поехал на Южное кладбище. Надеялся, что оставлю матери и сестре цветы и вернусь, но и здесь меня ждала неприятность.

Я давно предлагал отцу спилить треснувший от молнии тополь. Но отец говорил, что старые деревья «скрипят, но сто лет простоят». В итоге, из-за того, что несколько дней шел сильный снег, а потом наступило потепление, и снег отяжелел, тополь раскололся надвое и упал, накрыв ветвями несколько могил. Оставлять работу на потом я не хотел, поэтому пришлось срочно искать кого-то, кто решит проблему с деревом.

День был пасмурный и промозглый. Я изрядно замерз и промочил ноги, пока нашел кладбищенскую сторожку.

Могильщик, толстый неопрятный старик, был пьян. От него несло перегаром, вперемешку с луком и кислым потом. Красные воспаленные глаза готовы были вывалиться на грязный стол.

— Рабочих? Никого нет... Я вот тут. Был еще братец… Могилы копал — ювелирно!.. Сдох на той неделе. Дрянь… Сын-то его на Востоке… ну, того… А он нажрался и бухтит: «Вилли, а если наш Божественный Адольф… а если он… не прав? А? Если мы… зло?» — старик икнул, тыча пальцем в воздух. — Я ему: какое зло?! Гигиену