Злобный рыцарь - Мария Александровна Барышева

— Нормальный у меня голос! — буркнул Денисов, спрыгивая со стола.

— И чего я в последнее время так часто вслух разговариваю? — его флинт недоуменно тряхнул головой, и прядь снова скользнула на лицо. — Как будто есть кому слушать!

— Зато хоть какая-то иллюзия диалога, — Костя, протянув руку к ее лицу, толкнул пальцем непослушную прядь волос, но, разумеется, безрезультатно. — Каштан с рыжинкой? Ни фига! Блондинкой будешь, мне лучше знать!

— Но что происходит? — Аня пододвинула к себе бумаги. — Что-то точно происходит. Сколько я пыталась заставить себя бегать? Сколько пыталась заставить себя меньше пить? Сколько времени вообще не было никакого желания играть, как раньше, а теперь и боль не всегда помеха... Как давно мне казалось, что все в жизни совершенно безнадежно, что и жизни-то никакой у меня нет... но почему теперь эти мысли становятся все бледней и бледней?.. Почему всегда было страшно даже подумать о том, чтобы что-то изменить... а теперь думать об этом даже интересно... Даже можно решиться... Но ведь я слабая. Всегда была слабой. Всегда была никем. У слабаков не появляется просто так внутренний стержень!

— А как насчет наружного? — с легким смешком сказал Костя, чувствуя от этого странного разговора некоторую неловкость. — Не такая уж ты и слабая, знаешь ли! В этих постановках с Маратом и Эдиком я вообще не участвовал! А слышала б ты свою музыку! Ты даже не представляешь, что в ней... или наоборот, слишком хорошо представляешь. Я как вспомню тот пожар...

— Так кто здесь? — Аня, улыбнувшись, повернула голову. — Кто-то есть? Кто ты — дух-хранитель со злобным голосом? Может, ты в чем-то провинился, и тебя приставили ко мне в наказание, поэтому ты и злишься? — Костя невольно вздрогнул, глядя, как ее пальцы медленно скользнули на обтянутое бледно-зеленым свитером правое плечо. — Эй, кто там, на моем плече?!

— Ты никогда этого не узнаешь, — хмуро произнес Денисов, а потом, прежде чем осознал, что делает, протянул руку и осторожно положил ладонь на тонкие пальцы своего флинта, не понимая, зачем это движение и к чему в нем эта хрупкая осторожность. Может, в какое-то нелепое мгновение он почти поверил, что сейчас что-то почувствует, и она тоже почувствует это прикосновение... но конечно же, это было смешно. Выражение ее лица не изменилось, и он не ощутил ничего, кроме сопротивления воздуха... и все же это нелепое мгновение продлилось чуть дольше — оно продлилось даже за отсутствие соприкосновения между их мирами — видимо потому, что глаза его флинта сейчас смотрели точно на него. Такие странные, немыслимо светлые горные озера... но что-то изменилось в них, что-то появилось — легкое, почти незаметное — словно искорка у самого дна — теплая, живая, в чем-то даже лукавая, и наблюдать, как она мерцает там, в глубине, было отчего-то так... Костя не мог подобрать определения. И не мог найти объяснения тому, почему не отводит взгляда, хотя знал, что его, конечно же, не видят. Он никогда не испытывал потребности так долго и так глубоко заглядывать в чьи-то глаза. Это было странно. Это было даже страшно. И Костя был почти благодарен щелчку дверной ручки, прозвучавшей в тишине кабинета громовым раскатом. Аня мгновенно убрала руку и, отвернувшись, уткнулась в бумаги, а Денисов, выпрямившись, прошел сквозь сунувшегося в кабинет товароведа и безуспешно пихнул ногой ни в чем не повинный пивной ящик, испытывая жгучее желание немедленно с кем-нибудь подраться. Но в коридоре был только Гриша, тут же озадаченно сказавший:

— Ты чего?

— А ты чего?! — огрызнулся Костя, немедленно перенося раздражение с недоступного ящика на вполне материального для него коллегу.

— Дык это... — Гриша озадаченно кивнул головой на дверь.

— Я так и думал! — Костя окинул его оценивающим взглядом — за неимением других кандидатов можно было подраться и с Гришей. Но хранитель, видимо, почувствовав свое выдвижение на должность денисовского противника, в ту же секунду взял самоотвод, прыгнув в кабинет и почти сразу же выехав оттуда на плече Влада, на ходу пересчитывавшего деньги.

— Нехорошо это, — укоризненно сказал он, уже скрываясь за углом, и Костя, тряхнув головой и не понимая, что на него нашло, вернулся в кабинет и уселся на соседний стол, избегая смотреть на своего флинта. Аня больше не разговаривала, он тоже молчал. В противовес своему недавнему заявлению Косте сейчас особенно отчаянно хотелось, чтобы "поводок" исчез, чтобы он смог, как Егор, запрыгнуть на порыв ветра и улететь. И никогда не возвращаться. Он привык быть свободным. И хотел снова им стать. Флинт висел у него на шее непосильным грузом. Он не желал нести ответственность за выражение его глаз. И не желал снова в них заглядывать.

Почему же ты тогда так хочешь, чтобы о тебе знали, Денисов? Ты настолько жаждешь благодарности? Или просто надеешься, что это вновь сделает тебя живым? А ты еще помнишь, каково это — быть живым? Ты вообще был живым?

Таким, как ты, здесь проще всего. У которых нечего забирать...

В кабинет вернулся товаровед, на сей раз без Гриши, сунул Ане накладную, чихнул и снова исчез. Аня рассеянно похлопала бумагами по столешнице, потом бросила их и встала. Привычным жестом потерла левую руку, потом прикусила губу и мрачно посмотрела на дверной проем. Зажмурилась, и от нее к Косте потянулось что-то странное, взъерошенное — решимость, невообразимо перемешанная с испугом и каким-то детским шкодливым азартом, который заставляет детишек звонить в чужие двери и удирать со всех ног, наслаждаясь негодованием жильцов. Не глядя на своего флинта, Костя мрачно пробурчал:

— Ну что я еще сделал не так?

— Наверное, ты прав, мой злобный несуществующий дух-хранитель, — тихонько сказала Аня. — Хватит сидеть в углу. Я ведь взрослый человек, мне двадцать три года...

— Я думал, тебе двадцать восемь! — скрежетнул Денисов, который сейчас был настолько зол и сбит с толку, что позабыл про все свои планы.

— Хватит всего бояться! Я всегда слушала, что она говорила, но с чего я взяла, что она была права?

— Кто чего говорил?

Девушка развернулась и вышла в коридор. Костя, соскочив со стола, направился следом, в пару шагов нагнал своего флинта и вскочил ему на плечо, где и уселся поудобней, удовлетворенный собственной ловкостью. Ездить на плече своего флинта становилось уже делом привычным, и запрыгивать на него на ходу было совсем легко. Мысли о нелепости этого положения уже перестали его посещать