Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

Неслышно, мягко ступая, Йоко прошла вдоль стены и остановилась рядом со мной. Отец бросил на нее тяжелый взгляд, и она опустила голову, отвернувшись. Больше на него, как и на Кёсукэ, она старалась не смотреть.

— Он… он сам умер? — спросила у меня, запнувшись.

Ее губы дрожали, но больше она не плакала.

— Вероятно, что сам, — я кивнул и тайком сжал ее ладонь, спрятав y наши руки за спиной.

Йоко не то всхлипнула, не то судорожно выдохнула.

— Тише, — я склонился к ней. — Тебе нельзя тревожиться, помни об этом.

— Я больше и не тревожусь, — ее взгляд пронзил меня насквозь. — Но мне его жаль. Он был плохим человеком, но мне все равно его жаль.

Заметив появление дочери, к ней подошел сёгун, и они крепко обнялись: с гораздо большей сердечностью, чем за все то время, как Нарамаро-сан узнал о том, что Йоко носит моего ребенка.

За одно короткое утро он постарел на несколько лет. Седина полностью покрыла волосы, хотя еще накануне в них темнели черные пряди. Взгляд потух, глаза запали.

Я отвернулся, чтобы не смотреть на него с жалостью. Это было бы унизительно.

— Господин сёгун, мы не видим ничего подозрительного, — к нам с поклонами приблизились два лекаря, и один из них заговорил. — Кёсукэ-сана никто не бил и не удерживал. Все, что он сделал, он сделал, вероятно, добровольно…

Нарамаро-сан застонал, и в его голосе прозвучала нечеловеческая мука. Отец шагнул к нему и стиснул плечо.

— Крепись, друг, — сказал он глухо. — Крепись.

Когда мы покинули спальню, оставив сёгуна вместе с мертвым сыном, непривычно тихая, бледная Йоко тронула меня за рукав кимоно.

— Ты веришь в судьбу? — спросила она, прикусив губу.

— Ты о Кёсукэ?

— Не только о нем, — она качнула головой. — Ты веришь, что однажды — так или иначе — тебе придется расплатиться за все… за все нехорошие поступки, которые ты совершил в жизни?

Ее глаза горели нехорошим, лихорадочным огнем, и я пожалел, что велел Мамору-сану привести ее в покои Кёсукэ. Лучше бы она осталась в наших комнатах. Увиденное, очевидно, слишком на нее повлияло.

Мы шли практически одни, лишь двое самураев сопровождали нас на почтительном расстоянии, и потому я остановился, повернулся к ней лицом и поймал обе ладошки в левую руку.

— Я верю лишь в силу своего меча, Йоко, — я склонился и оставил легкий поцелуй на ее горячем лбу. — Не существует плохих и хороших поступков. Ты делаешь, что должно. То, что считаешь верным. И потом встречаешься с последствиями. Это жизнь.

Моргнув, она вдруг слабо, неуверенно улыбнулась и расслабилась, сразу став выглядеть гораздо спокойнее. Йоко закрыла глаза и привалилась щекой к моему плечу, положила ладонь мне на грудь, в район сердца.

— Я так тебя люблю.

58. Время собирать камни

Йоко

Жалела ли я?

Да.

Поступила бы иначе, выпади такой шанс?

Нет.

Погребение Кёсукэ провели так закрыто, как было возможно. Отец, мачеха, Акихито, я, Таро и Такеши-сама. Вот и все, кто присутствовал во время проведения обряда.

Я смотрела на лицо человека, к смерти которого приложила руку, и не чувствовала почти ничего. Ни угрызений совести, ни стыда. Я не думала о том, как могла так поступить. Так низко пасть. Что я, фактически, превратилась в хладнокровную убийцу. Нет, подобные мысли не роились у меня в голове, потому что я ни о чем не жалела. Я сделала свой выбор. Я выбрала себя. Своего теперь-уже-мужа. Ребенка, который только родится.

И даже если однажды муки совести накроют меня. Даже если однажды я начну просыпаться от кошмаров, в которых ко мне будет приходить мертвый старший брат. Даже если однажды Кёсукэ станет повсюду мне мерещиться — даже тогда я не отступлюсь от того, на чем стою сейчас.

Я не пожалею.

И Такеши Минамото унесет нашу тайну с собой в посмертие, я знала это точно. И Таро никогда, никогда ни о чем не узнает.

Я почувствовала бережное прикосновение к рукаву белоснежного кимоно — цвет траура — и посмотрела на сёгуна, который подошел ко мне. Позади него Акихито придерживал руками Акико, ноги которой подкашивались, и она едва могла стоять. При взгляде на нее мне сделалось больно, и в горле возник сухой ком. Горе матери, похоронившей свое любимое дитя, не знало ни границ, ни пределов, и, как женщина, я горячо ей сочувствовала.

Но не как Йоко Минамото, дочь Нарамаро Татибана.

Могилу для Кёсукэ Акико вырыла своими руками. Начала много, много лет назад и на протяжении половины своей жизни продолжала копать, пока мы все не оказались здесь. В усыпальнице в Камакуре. Сегодня в ней нашел свое последнее успокоение и младший сын сёгуна.

— Йоко, — отец позвал меня, вырвав из задумчивости.

Он так постарел, что сердце от одного взгляда на него заныло против воли. Наверное, я была слишком мягкой. Наверное, мне не хватало твердости, я быстро забывала и прощала. Но не все и не всем. И могила Кёсукэ являлась тому доказательством.

— Ты можешь остаться во дворце, если хочешь. Пока Такеши будет выбивать сохэй из земель Минамото.

Я накрыла его ладонь своей и мягко, но непреклонно покачала головой.

— Нет, отец. Я отправлюсь к Наоми-сан, в поместье Токугава. И пережду бурю там. Там достаточно безопасно.

Сёгун кивнул так, словно и не надеялся, что я соглашусь. Что ж. Не существовало такой силы, которая заставила бы меня остаться во дворце в Камакуре в то время, когда и Таро, и Такеши-сан его покидали. Оба — с небольшим интервалом по времени — отправлялись на земли Минамото, чтобы разобраться с сохэй. Суд над Ацуми-саном было решено отложить: главам Великих кланов было нужно время, чтобы добраться до поместья. Минамото считали, что наведение порядка с восставшими сохэй — первоочередная необходимость, и Акихито был с ними согласен. Отцу оставалось лишь подписывать нужные свитки и отдавать приказы.

Слишком многое на него обрушилось в последнее время, слишком многое. Двойное предательство Ацуми-сана. Заточение Кёсукэ. Полубезумное состояние жены. И вот теперь — смерть одного из сыновей. Он осунулся, постарел. Все чаще опускал голову и горбил спину. Все чаще смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом, не желая вникать, что происходило вокруг него.

Ему было тяжело. И видеть его таким мне было очень, очень больно.

— Как пожелаешь, Йоко, — сёгун вздохнул, похлопал меня по локтю и, выпрямившись,