Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

Когда-то Наоми Минамото вынесла приговор своему отцу. И ее рука не дрогнула, ведь на кону стояло существование ее клана. Жизнь ее мужа.

Теперь выбор стоял и передо мной.

Жизнь Кёсукэ или жизнь Таро.

Очень простой выбор.

Я покатала на ладони жемчужину с ядом внутри и в сопровождении самураев решительно покинула спальню, велев проводить меня до нужного крыла во дворце.

— Такеши-сама? — я подняла взгляд на мрачного мужчину, чьи глаза были черны от тоски и гнева, когда тот резким движением сдвинул в сторону раздвижные створки. — Мне нужно с вами поговорить.

Жемчужина жгла мне руку.

* * *

Таро

Ранним утром в день, на который был назначен поединок, дворец проснулся от горестного, протяжного крика.

Акико-сан нашла остывшее тело своего второго сына.

Йоко вскочила на футоне следом за мной, взъерошенная и испуганная. Накануне вечером мы провели свадебную церемонию: тихую и малолюдную. Она нужна была лишь для того, чтобы официально закрепить то, что и так уже случилось. Пришел отец, которого я не ждал: он не говорил со мной с утра, когда сёгун показал ему мое прошение о поединке с Кёсукэ. Нарамаро-сан также пришел, как и Акихито, который засвидетельствовал наши клятвы.

И потому сегодня мы проснулись в одной комнате, впервые ни от кого не скрываясь и ничего не утаивая. Йоко Татибана стала Йоко Минамото. Моей женой. Матерью моего ребенка. Будущей госпожой клана.

Пока я пытался понять, чем был вызван безумный вопль, нас разбудивший, из коридора донесся голос Мамору-сана.

— Господин? — позвал он меня, когда я уже завязывал пояс на широких штанах-хакама. — Кёсукэ-сан умер, господин.

На мгновение я замер, ошарашенный новостью. Повернулся к Йоко — та сидела на футоне, бледная до синевы, и смотрела на меня широко распахнутыми, испуганными глазами. Услышав новость о брате — каким бы он ни был человеком, он все же приходился ей старшим братом — она зажала обеими ладонями рот, подавив в зародыше вскрик, и вскочила, набросив на плечи простынь.

— Таро? — приблизилась ко мне и позвала дрожащим голосом. — Как же так… Что же теперь будет?..

Я перехватил ее ледяные ладони и сжал в своих руках.

— Оставайся здесь и жди. Не выходи никуда. Ничего пока не ясно. Ты поняла меня?

— Да, — быстро кивнула я, и мельком я удивился такой послушности и покладистости.

Но времени на раздумья не было: я надел короткую куртку, взял в левую руку ножны с катаной и поспешно вышел из спальни, оставив Йоко в одиночестве.

Наверное, я должен был сказать ей что-то. Пробыть рядом подольше, но медлить было нельзя.

Мамору-сан, с лицом земляного цвета, встретил меня в коридоре.

— Я ничего не знаю, господин, — сказал он прежде, чем я успел спросить. — Знаю лишь, что Кёсукэ-сан мертв.

Вместе с ним мы прошли через бесконечные коридоры, прежде чем оказались в той части дворца, которую занимала семья сёгуна. Накануне Кёсукэ вытащили из клетки и позволили ночь перед поединком провести в своих покоях: под охраной, в которую включили и самураев Минамото, поэтому я не волновался о его возможном побеге. Знал, что наши люди этого не допустят.

Просьба разрешить его сыну на эту ночь остаться во дворце исходила от сёгуна, и я не стал ему отказывать. Одна ночь ничего не изменила бы, а обострять отношения, которое и без того висели на тонком волоске, я не стал. Отец от обсуждений полностью устранился: сказал, что безумная идея принадлежит мне одному. Потому и все решения мне предстоит принимать в одиночку.

Если бы я не согласился на просьбу сёгуна, если бы Кёсукэ остался в клетке под землей, был бы он сейчас жив?..

Еще издалека мы услышали надрывный, тягостный вой. Акико-сан оплакивала своего сына. Когда мы добрались до комнат Кёсукэ, они были полны людей: сёгун, Акихито, мой отец, два придворных лекаря, несколько советников, самураи Татибана, самураи Минамото… Акико-сан сидела на татами у стены и, обхватив себя за колени руками, раскачивалась вперед-назад. Возле нее хлопотали служанки и валялись несколько перевернутых чашек, вокруг которых темнели пятна от разлитой жидкости. Верно, ее пытались успокоить отварами.

Кёсукэ лежал на спине и смотрел наверх остекленевшими, широко распахнутыми глазами. Не было ни крови, ни открытых ран. На губах у него застыла пена, словно от крепко взбитого чая, а рядом с ним на футоне и татами был рассыпан белый порошок. В окоченевшей руке он крепко сжимал неприметный, тканевый мешочек, также посыпанный светлой пудрой.

— Сопроводи сюда Йоко, — я повернулся к Мамору-сану.

Я думал, что Кёсукэ убили. Думал, что отец был как-то в этом замешен. Но, кажется, зависимый безумец погубил себя сам. Все-таки он был ей братом, и здесь собралась вся ее семья. Йоко имела право проститься с ним.

Два лекаря сидела возле тела на татами и негромко о чем-то переговаривались. Я обошел их по широкой дуге и остановился возле отца, глаза и лицо которого не выражали ничего, кроме легкой брезгливости. А вот сёгун, опиравшийся на руку старшего сына, который и сам опирался на палку сильнее обычного, казался по-настоящему разбитым.

— Что они говорят? — спросил я, приглушив голос, и кивнул на двух лекарей.

— А ты сам не видишь? — отец пожал плечами. — Ты оказал ему великую честь, вызвав на поединок, а этот безумец, едва оказавшись на свободе, кинулся к своему порошку.

Его губы брезгливо, презрительно искривились. Он покосился на меня с величайшим неодобрением, но я не стал придавать этому значения. Он злился, и злился, быть может, заслуженно. Но я сделал свой выбор и не пожалел о нем даже сейчас, когда увидел, во что перед самой смертью превратился Кёсукэ.

Мы вели разговоры негромким шепотом, и лишь плач Акико-сан звучал, словно колокол, пронзительный и тоскливый. В какой-то момент она принялась расцарапывать себе лицо и попыталась содрать верх кимоно, и тогда к ней подскочили и муж, и служанки, и самураи. В нее насильно влили настой, а ладони связали за спиной мягкой лентой. Сёгун велел унести ее в покои, когда травы начали действовать, а она чуть успокоилась, а сам вернулся к телу мертвого сына.

В тот момент в спальню вошла бледная Йоко с покрасневшими, блестящими глазами. Я удивился: неужели оплакивала ничтожного брата?

Но ведь не сразу Кёсукэ превратился в то, что мы видели перед собой: зависимого безумца, которого погубила его одержимость. Когда-то он был лишь мальчишкой,