Игра на камеру - Челси Курто

— Шон? — спрашивает она, и я подзываю ее к себе.

— Напомните мне ваше имя, — говорю я. — Я лучше запоминаю лица.

— Кортни, — говорит она, и я щелкаю пальцами.

— Кортни, точно. Простите. Я стараюсь запоминать, но в такое время, кажется, людей стало слишком много. — Я киваю в сторону камеры перед ней. — Мы начинаем?

— Через десять секунд, — говорит она, и я снова киваю.

— Уверен, ребята наверху сейчас нас обсуждают, — говорю я, и она подавляет смех.

— Это ты сказал, а не я. — Лампочка на камере становится красной. — Тренер, Даллас забил филд-гол, чтобы сравнять счет в матче в перерыве. Над чем вы собираетесь работать во второй половине? — спрашивает она и протягивает микрофон, который держит в руках, в мою сторону.

— Кортни, нам нужно быть более агрессивными. Мы снова медленно уходили с линии схватки. Эта проблема была у нас на прошлой неделе. У нас были парни, которые были открыты, но не попали по мячу, и этот перехват очень навредил нам. Вот почему у нас два тайма. Мы собираемся все исправить после перерыва.

— Впервые за весь сезон вы уступили. Как, по-вашему, команда отреагировала на то, что уступала три очка? — спрашивает Кортни.

— Уступая три очка, гораздо легче наверстать упущенное, чем уступая четырнадцать или двадцать одно очко. Это шестидесятиминутная игра. Они переигрывали нас первые тридцать минут, и именно поэтому им удалось вырваться вперед в конце второго тайма, — говорю я. — Мы все наверстаем.

— Что вы... — смеется она. — Подождите. Я едва слышу себя. Что это?

Я тоже слышу, шум достаточно громкий, чтобы звенеть у меня в ушах. Я поворачиваю голову в сторону трибун, и мой взгляд устремляется на Лейси. Ее лицо зарыто в ладонях, и она качает головой из стороны в сторону. Эта чертова камера снова на ней, и мои глаза сужаются.

— Ради всего святого, — говорю я. Рот Кортни раскрывается, и она чуть не роняет микрофон. — Извините.

Я бегу трусцой в сторону трибун и ряда мест, на которых каждую игру сидят мои друзья. Расстояние небольшое, едва ли пятнадцать ярдов, но кажется, что это мили.

— Шон, — говорит Мэгги, когда я приближаюсь к ним, и я слышу ее отчаянное желание, чтобы я что-то сделал. Что угодно. Я найду шнур от камеры и переломаю его пополам.

Лейси поднимает глаза. Она смотрит на меня красными глазами и слезами на лице. Никогда раньше мне не хотелось забрать чью-то боль, но когда я вижу, как она грустит, как сгибаются ее плечи, мне хочется сжечь весь мир дотла.

— Что, черт возьми, происходит? — спрашиваю я.

— Я не знаю, — говорит Лейси. Ее голос полон эмоций, и мое сердце замирает в горле от этого звука. — Он не хочет... он не... Все в порядке. Я в порядке.

Я обращаю внимание на парня рядом с ней, на его толстовку и джинсы. На нем дурацкая шапка, закрывающая его светлые волосы. Если бы я захотел, то разорвал бы его в клочья. Легко. Этот придурок весит не больше ста пятидесяти фунтов.

Прим. 150 фунтов ≈ 68 кг.

— Что ты делаешь? — кричу я, и он хмурится.

— Не твое собачье дело, — огрызается он. — Твой стадион — полный отстой.

— Нехорошо заставлять женщину ждать, — говорю я.

Я запрыгиваю на бетонные блоки, отделяющие трибуны от поля. Я притягиваю Лейси к себе за косички и прижимаю руку к ее шее. Ее сердце бешено колотится под моей ладонью, и я провожу большим пальцем по ее горлу. Капельки слез застывают на ее ресницах, а нос становится розовым, как пион весной.

Лейси хватает в кулак мою рубашку и сжимает хлопок, словно это ее спасательный круг. Может быть, это для того, чтобы я не упал головой вперед на газон. Может, чтобы притянуть меня ближе. Может быть, чтобы успокоиться, потому что если она чувствует себя так же, как и я, то находится в опасной близости от того, чтобы левитировать над толпой.

Я приближаю свой рот к ее рту, достаточно медленно, чтобы она могла остановить меня, если захочет, и ее дыхание сбивается.

Когда она не отстраняется, я широко улыбаюсь. Она застенчиво улыбается в ответ, и я прижимаюсь к ее губам, целуя свою лучшую подругу на глазах у семидесяти тысяч человек, не заботясь ни о чем на свете, в то время как с неба начинают падать снежинки.

7

ЛЕЙСИ

Шон теплый, от него пахнет потом и травой.

Он все еще улыбается; я чувствую, как его рот касается моего. Его рука перемещается из-под моей челюсти к груди, и пальцы раздвигают вырез моего свитера, словно он отчаянно ищет голую кожу, чтобы прикоснуться к ней.

Он издает разочарованный звук из глубины горла, когда не находит ничего, как будто то, что мы делаем, недостаточно хорошо, и он хочет большего.

Я думаю, что это лучший поцелуй в моей жизни.

Мои руки перемещаются с его груди на волосы, и его разочарование сгорает. Оно сменяется восторгом, великолепием, когда он поднимает мой подбородок большим пальцем, и его язык касается моих губ. Вопросительно, нерешительно. Просьба, а не требование. Приглашение, если я хочу этого, и я таю в нем, когда его поцелуи становятся голодными.

Я могу разлететься на миллион кусочков. Я могу превратиться в звездную пыль и вознестись к облакам или куда-то еще, потому что каждое нажатие его пальцев, каждый выдох и вдох благодарности, когда я касаюсь щетины на его щеках, каждый дюйм, на который он притягивает меня ближе, заставляет меня хотеть, нуждаться, все больше и больше.

Тепло ласкает мою шею. Он касается линии позвоночника и мягкой кожи живота, скрытую одеждой, словно лесной пожар. Шон действует медленно, целеустремленно, и у меня вырывается смех, когда его зубы впиваются в мою нижнюю губу так, что мне должно быть больно, но я чувствую себя просто великолепно. Звук отдается в моем теле, когда он притягивает меня ближе, его рука обвивается вокруг моей талии, а ладонь тяжело ложится на бедро.

Я не могу думать. Я не могу говорить. У меня никогда не было такого, чтобы кто-то не торопился целовать меня, исследовал, наслаждался, ублажал меня, словно я приз, который он выиграл и хочет показать всему миру.

У него мятный вкус, как будто он выпил освежающий напиток с сахаром, прежде чем прийти сюда и украсть мое дыхание. Или, может быть, зефир — моя любимая начинка в кружке горячего какао холодным зимним вечером.

Соленое и сладкое