Измена. По нотам любви - Мари Соль

Его я купила сама! И ещё — много всяческих колбочек, воронок, мензурок, с помощью которых я отмеряю раствор реактивов. Марк подогнал мне бэушный компьютер. Списали в издательстве, когда обновляли техническую базу. Теперь у меня полноценный домашний конвейер. И хотя это кринж — распечатывать плёнку вручную. Никто так не делает! Разве что самые редкие фотоманьяки, навроде меня. Но я в полном восторге!

И даже спустя столько лет не утратила этот восторг, и всё также балдею от того, как кусочек плёнки превращается в изображение на фотобумаге. Для меня это — чистое волшебство!

Верхний свет выключен, взамен ему горит красный. Плёнка уже установлена мною под линзу. На бумаге, под рамкой, через пару мгновений появится фото. Точнее, пока лишь проекция. Фото появится позже. Как в сказке! Сперва искупаться в студёной воде, а после — в варёной, потом — в молоке. У нас вместо чанов с водой — реактивы.

Таймер запущен. Я жду. Очертания лиц проступают. Я вижу… Артура? Да нет же! Скорее отца. Это Яков Липницкий? Артур ведь похож на него, как две капли. Однако, когда были сделаны фото? Ведь он — молодой. Это видно уже! Первый плёночный кодак в России появился, насколько я знаю, в конце восьмидесятых. Мы с ним фактически ровесники. А плёнка — Кодак, причём, довольно современная, не из древних запасов, советских времён…

Я фокусирую. На негативе не только мужчина. Есть женщина. Он вроде как обнимает её. Правда, она отвернулась спиной. А он смотрит через плечо. Словно увидел кого-то. С чего я взяла, что это Артур? По фигуре, осанке. Здесь ведь даже не видно лица! Да мало ли кто это? Может, вообще, незнакомец? Стащила чужую плёнку и пялюсь в неё. Даже стыдно! Просто, я в каждом мужчине вижу Артура. Или не вижу. Или да, или нет.

Продолжаю процесс, опускаю выбранный кадр в проявитель. Там он какое-то время лежит, дожидаясь. Понимаю уже, поспешила! Экспозицию нужно поставить на шесть, не на три. Так хотелось скорее увидеть лицо.

Тем не менее, я завершаю процесс. Совершаю промывку. Фиксаж. И, включив свет, оставляю полученный снимок сушиться. Лицо засветилось, увы! Трудно узнать, кто на фото. Нужно в следующий раз не спешить…

В коридоре возня, голос мужа отчётливо слышен в моей тишине.

— А Улечка где? — вопрошает у мамы.

Ида что-то ему отвечает в присущей манере. Я слышу шаги. И первой бегу встретить мужа. Распахнув дверь своей мастерской, улыбаюсь ему.

— Снова химичишь? — ловит в объятия.

Я прячу лицо у него на груди:

— Так соскучилась! — правда, соскучилась. Мне час разлуки с Артуром, как год.

— Я тоже, сладость моя, — зарывается в волосы. Дышит навязчивой мятой в лицо. Он зажевал перед тем, как войти. Знаю, курил накануне! Лишь бы мать ничего не учуяла.

Ужин проходит в обычной, привычной уже, атмосфере. Мне кажется, так даже спокойнее! Случись однажды иное. Скажи, например, Ида Карловна:

— Дети мои!

Или обратись ко мне:

— Улечка.

То я просто рухну со стула. А так…

— Спасибо, Ида Карловна, бефстроганов был потрясающий! Надеюсь, когда-нибудь и я смогу также готовить? — произношу, собирая посуду.

У нас так. Ида Карловна пачкает, я собираю и мою. То есть, по факту, прислуга здесь — я.

— Не боги горшки обжигали, — роняет она. И, склонившись к Артуру, целует в висок, — Я пойду, прилягу.

— Конечно, мамуль, ты иди, — говорит он, закончив пить липовый чай.

У нас на столе всегда белая скатерть, которую Ида стирает сама. Подтарельники, вилка и нож. И не приведи божечки, кушать руками! Только хлеб, да и то, аккуратно кусать. Видела бы свекровь, как мы с Артурчиком хрумкали крылышки, когда однажды летом решили устроить пикник.

Расслабленно сев, стоит маме уйти, Артурчик глядит на меня снисходительно.

— Эй, девушка! Вы тут забыли протереть, — говорит, кося глазом на стол, где специально напачкал.

Вооружившись тряпкой, я подхожу:

— Мы таких посетителей вышвыриваем вон!

Он хватает меня, прижимает лицо к моему животу:

— А сегодня будем работать над нашим вопросом? — произносит с серьёзностью.

Я прыскаю со смеху:

— Наш вопрос на повестке!

— Самый главный вопрос, — задирает тунику, пробирается пальцем под трусики…

— Бусечка, что ты? Не здесь же? — толкаю его.

Он вдыхает так, точно я пахну чем-то приятным.

— Тогда домывай уже эту посуду скорее, — в нетерпении цедит сквозь зубы.

— Я не могу скорее, — отвечаю ему, — Мне нужно тщательно!

Артур остаётся сидеть, созерцая, как я исполняю свою незавидную роль. А я изо всех сил стараюсь исполнить её вызывающе. Намеренно тру полотенцем тарелку, затем ставлю выше, чем нужно, дабы туника задралась сильнее.

— Ох, женщина! Ты доиграешься, — угрожающе цедит Артур.

Мне смешно!

Когда я перемыла и вытерла всё, без остатка, бежим вверх, хихикая и подгоняя друг друга. Ныряем в кровать и… желание всё затмевает. И мысли и чувства в отключке! Лишь только потребности тела, быть ближе, впускать и вторгаться, любить…

После жаркого секса, лежим на постели раздетые. В форточку сверху врывается лунная ночь. Воздух дышит осенней прохладой. Мы намеренно убавляем вверху батарею, чтобы жаться друг к другу во сне.

Артур распинает своих подопечных. С тех пор, как он стал учить, в нём чего-то прибавилось. Важности, что ли?

— Это же не зубрёшка какая-то! Тут нужно интуитивно, — пытается он объяснить, — А чтобы импровизировать, нужно чувствовать музыку, слышать её, понимать.

Я ложусь на бочок и смотрю на него. Пальцы трогают волосы, сердце ровно стучит. Он может говорить о чём угодно! А я буду слушать его. И смотреть, как красивые пальцы рисуют в пространстве фигуры. Он всегда жестикулирует, когда говорит эмоционально. А когда хмур, держит руки в карманах.

— Ему бы собачий вальс играть, а не элегию! — завершает свою возбуждённую речь.

— Можно ещё лебединое озеро, — добавляю задумчиво. И, мысленно выдумав клавиши, начинаю играть у него на плече, — Тада-тата-тарада-тата…

Артур затыкает ладонями уши:

— Ульян, прекрати!

Я обнимаю его, убираю ладони:

— Всё, всё, прости, мой родной! Больше не буду.

Знаю ведь, Буся терпеть ненавидит, когда издеваюсь над музыкой. Это как если бы полиглот с идеальным французским услышал, как я говорю: «Жене манш пасижор!». Что, по мнению Кисы Воробьяниного, из 12 стульев, обозначает, что он голодает шесть дней.

Обнявшись, лежим, уже чуточку дремлем. Артур позволяет мне гладить себя. Он прижался ко мне со спины. Я ласкаю большие ладони. И красивые длинные пальцы трепещут в руках

— Устали, пальчики? Этот устал, — я беру указательный, глажу его, — И вот этот устал, — повторяю со средним, — А вот этот особенно сильно, — толика