Измена. По нотам любви - Мари Соль

«Да неужели», — я думаю, — «Вовремя?». В коем-то веке! Вот чему нужно случиться, чтобы Артур отложил все свои репетиции, всех своих недоученных гениев, и уделил, наконец, всё свободное время жене.

Глава 8

В ресторан приезжаем довольные. Артюша снимает свой плащ, помогает мне снять пальто и повесить его на крючок возле входа. Я поправляю причёску, глядя в большое настенное зеркало.

— Добрый день! У вас столик заказан? — встречает нас официант.

Артур отвечает:

— Нет, этот визит спонтанный. Мы не готовились. Просто решили, что ваш ресторан нас накормит. Я прав?

Он всегда умудряется подобрать нужный тон, точно в музыке. А я улыбаюсь. Моя привилегия!

— Что ж, могу предложить вам столик возле стены. К сожалению, возле окна все столики заняты, — говорит официант.

— Ничего? — уточняет Артур, глядя на меня.

Я пожимаю плечами:

— У стены, так у стены.

Мы садимся, Артур помогает, как джентльмен, придвигает мне стульчик. Сам садится напротив:

— Что будем кушать? Сразу всё меню заказать, или по частям?

— Начнём с малого, — я предлагаю взять рыбу, салатик и хлеб.

Официант приносит нам винную карту. Артур отвергает:

— Скажите, а есть что-нибудь безалкогольное?

— Да, конечно. Вот здесь, в меню, соки, коктейли, горячие напитки.

— Благодарю, — отвечает Артур.

Мы берём по коктейлю. В честь такого события стыдно пить просто чай. Напитки приносят практически сразу. И Артур берёт слово. У него — «Фруточино грейпфрутовый», а у меня — «Шипучий мандарин». Пузырьки ударяют в нос, когда нюхаю.

— Когда я встретил тебя, ты была девчонкой с фотоаппаратом, фотографирующая всё абсолютно, — произносит Артур.

— Да, да, — вспоминаю, как несколько раз мои кадры имели успех. Особенно, после обширных попоек! Когда ты трезвая, да ещё и с фотоаппаратом, то можешь такое заснять…

Артур улыбается:

— Кто бы подумал, что пройдёт столько лет и ничего не изменится. Ты всё та же девчонка.

— И фотоаппарат при мне! — добавляю я весело и беру свой эффектный стакан, — А ты, когда я тебя встретила, был неуверенным в себе выпускником консерватории, которому дали сыграть кусочек пьесы.

«Да и то, лишь потому, что его отец был дирижёром в той самой филармонии», — добавляю уже про себя. Так и есть!

— Да, — вздыхает Артур, — И то, потому, что мой отец дирижировал.

— Это не правда! — сглотнув, говорю, — Потому, что ты — гений!

Ведь сейчас это так. Я тогда уже видела что-то в Артуре. Что-то такое, как ауру возле лица, возле рук. Она окружала его светлым облаком. Так и сейчас продолжает сиять…

— А как будет гений женского пола? — хмурит он брови.

— Гейша, — шучу.

— Значит, ты — моя гейша, — кивает Артур убеждённо.

— Что есть, то есть! — я смеюсь с его тона, излишне серьёзного в этот момент.

Артур поднимает стакан:

— За гейш и за геев… точнее, за гениев!

Я, зажав рот рукой, не могу удержаться от смеха. Неужели, меня так легко рассмешить?

«Смешинка моя, улыбастая», — говорил мне Артур ещё в юности. Он утверждал, что я заряжаю его своим смехом, улыбкой, своим позитивом могу его вытащить из любой, даже самой глубокой депрессии. Но я, увы не смогла… И корю себя! Я не смогла его вытащить тогда, во время пандемии, когда Артур угасал на глазах. А я? Я не знала, что делать. Ведь он бросил всё! Перестал подходить к фортепиано. Даже есть перестал, похудел и осунулся. А сейчас… Он сидит передо мной, такой красивый, улыбчивый, гордый. Пусть не я возвратила его к прежней жизни, а музыка. Ей я готова его уступить! С ней не под силу тягаться.

После ужина, когда мы садимся в машину, Артур предлагает:

— Хочешь, по набережной прогуляемся?

Вечер, и правда, приятный. Хотя и прохладный уже, но не ветреный.

— Хочу, — говорю.

Мы едем в сторону речки Преголи. С Баграмяна съезжаем к парковке, ставим Вольво, выходим. Туристы ещё не покинули город, ещё не разъехались. Наоборот! Октябрь — это самое время, последний шанс насладиться красотами Калининграда, увидеть его в обрамлении красок природы. Под холодным октябрьским солнцем ещё ярче становятся домики Рыбной деревни, ещё звонче сияет река, ещё негасимее светят огни многочисленных парков.

Мы проходим до «Вёслы», кафешки у самой воды. Летом здесь многолюдно. Сейчас бар уснул. Видно огни пришвартованных к берегу суден. От воды тянет холодом. Артур обнимает меня, глядя в даль, на тот берег, где город живёт своей жизнью, готовится встретить осеннюю ночь.

— А мы никогда не расстанемся? — я расслабляюсь в объятиях мужа, как в коконе. Так хорошо и спокойно, но где-то внутри продолжает зудеть. Почему?

Тоном взрослого он произносит:

— С чего ты взяла? Что за мысли такие вообще?

Я усмехаюсь:

— Не знаю. Просто я всегда думала, что ты, когда станешь знаменитым, бросишь меня.

Артур приглушённо смеётся, и только сильнее обнимает меня, тем самым давая понять, что подобного с ним не случится.

— Вот тебе на! — говорит, — А я стал?

— Знаменитым? — роняю, — Наверное.

Он вздыхает:

— Н-да уж! Теперь мне светит стать знаменитостью разве что только в пределах страны. Со всей этой кутерьмой.

Теперь его голос звучит обречённо. Он как бы смирился, что нет больше сцен мирового значения. Но смирился ли? Или скрутил в узелок своё эго?

— Жалеешь? — шепчу.

— О чём? — вопрошает Артур.

Он знает о чём! Ведь ему предлагали остаться в Нью-Йорке. Я помню тот год. И то, как далеко он находится, этот Нью-Йорк. А Париж, с его «грандиозным размахом»? Средневековая сцена, где зал аплодировал стоя. Помню, как выбирала букеты. Представляла, что их дарят мне. И наш номер в отеле «Гренджой», с балкона которого был виден шпиль романтической башни.

— Что тогда не уехали, — говорю я Артуру.

Он задумчиво дышит в затылок, пальцы настойчиво греют мои:

— Я ни о чём не жалею. Значит, так было надо.

— Если звёзды зажигаются, значит это кому-нибудь нужно, — вспоминаю я фразу. И, глядя наверх, пытаюсь увидеть горящие звёзды. Но света огней слишком много над городом, звёзд не видать! Только мы, две звезды, стоим возле тёмной реки и мечтаем.

— А ты? — уточняет Артур.

— Что я? — облокотившись на него, я чувствую запах мужских сигарет и парфюма.

— Когда станешь знаменитой, то бросишь меня? — говорит он на полном серьёзе.

Я даже смеюсь от такой неуёмной фантазии.

— Знаменитой стану не я, а мои пчёлы! — напоминаю ему.

— Ну, — тянет Артур, — Ты же их мать? Пчеломать, пчеломатка, — коверкает он.

— Прекрати! — я толкаю его острым локтем, — Звучит отвратительно, фу!

— Согласен, — смеётся Артур, обнимает опять, шепчет на ухо, — Ты моя пчёлка, моя.