Измена. По нотам любви - Мари Соль

друга, подушечки пальцев смыкаются. Глаза закрываются, и… Происходит какое-то действо. Я не знаю названия этому! Просто я чувствую это внутри. Словно энергия наша становится общей, сливается, чтобы потом перейти от меня в его тело. Чтобы насытить его, напитать.

«Вдох-выдох», — скользит по моим венам пульс.

«Вдох-выдох», — отчётливо слышу Артурово…

Мы стоим так всего лишь каких-нибудь пару минут. Но после, когда всё кончается, я ощущаю заметную слабость. Словно часть своей энергии добровольно скормила ему! Добровольно. Ведь мне не нужна. Чтобы слушать, не нужно быть сильной. А чтобы играть, нужно быть.

— Вот так, — говорю еле слышно, — Ты справишься, я в тебя верю. Всё получится! Помнишь, как ты говорил, что музыку нужно чувствовать, слышать и понимать? Ты её чувствуешь. Импровизируй! Сыграй финал так, как покажется нужным.

— Запомнила? — шепчет Артур.

Я смотрю на него, запрокинув лицо:

— Я буду рядом, на пятом ряду.

— И не только ты, увы! — разочарованно хмыкает муж.

Сегодня в зале большие персоны. Все сильные мира сего соизволили нас посетить. Мэр города, пресса, и вся деловая элита заняла первый ряд. Так что Артур не напрасно волнуется! Но задача моя — убедить его в том, что повода нет.

— Милый, ну скажи мне, кто из них знает нотную грамоту? — усмехаюсь и глажу его по плечам.

Артур поддаётся, прикрыв глаза, тоже хмыкает:

— А вдруг?

— А вдруг только кошки родятся, — произношу я с улыбкой.

Ладони его, обхватив мои щёки, ласкают. И пальцы касаются губ.

— Я люблю тебя, боже! Так сильно! Ты даже не знаешь, насколько люблю, — слышу шёпот Артура. Хорошо, он не петь собирается. Голос охрип.

— Я тебя сильнее, — говорю. Это чистая правда.

— Ты такая красивая, — шепчет Артур. Его пальцы скользят по лицу и по шее, — А может быть, ну его? Закроемся тут, а они пусть там сами играют? Ага?

Я смеюсь его шутке:

— Ага! Ты мой зверь ненасытный. Мой ласковый, нежный. Иди!

— Отпускаешь? — он держит, — А я тебя нет.

Поцелуй, и помада размазана. А шатаюсь, как пьяная. Чувствую пол каблуками модельных туфлей. Расстаёмся внутри. Он идёт за кулисы. Я иду в зал, к родным. Там уже Ида Карловна. Даже с мамой о чём-то болтают. Наверное, та восхваляет сынулю? Хотя, есть за что восхвалять!

— А вот и я, — осторожно пролажу сквозь несколько кресел, добираясь к своему.

Усевшись между Юрцом и отцом, я вздыхаю.

— У тебя тут, — клонится Юра ко мне.

— Чего? — уточняю.

— Помада, — он тянется пальцем стереть.

Я наспех, пока свет ещё не погас, вынимаю карманное зеркальце. Ну, точно! Помада. Ведь я не хотела красить губы. Был бы прозрачный блеск, и ничего не осталось бы.

«О, чёрт!», — думаю я с опозданием. Ведь у Артура, наверное, тоже? Хотя… Это след, эта метка поможет ему. Да будет так!

— Чего там наш гений? Очкует? — шепчет Юрка мне в правое ухо.

— Отстань, — я с усмешкой толкаю его.

— Угораздило тебя, Улька, за музыканта выйти, — издевается братец.

— А тебя угораздило за… — оставляю я фразу открытой. Пускай сам придумает, за кого именно! Наташка сидит через одно кресло. Между ними — их сын, как связующий элемент. Ради которого эти двое согласны друг друга терпеть.

Свет гаснет. И только на сцене остаётся гореть. В ярком зареве белых софитов возникает ведущая. Речь, что она произносит, достаточно длинная. О том, сколько лет филармонии. О том, кто ещё выступал и когда, на этой самой сцене. О заслугах, призах, фестивалях и грамотах. О том, что сегодня в программе оркестр, оперетта, орган. Как будто всё сразу решили впихнуть в один с лишним час.

Первая часть концерта проходит неспешно. Во второй половине отец начинает зевать.

— Прекрати, — шепчет мама.

Юрец усмехается:

— Спички забыли. А я говорил! — намекает на то, что без спичек в глазах, им с папулей не выдержать.

Орга́н на мой взгляд, потрясающий! Я всегда удивлялась звучанию множества труб. Здесь их целых три тысячи с лишним! С ума сойти можно. И каждая звучит на свой лад. Помню, впервые услышав его, обомлела. Что-то глубинное, точно голос земли, померещилось мне в этих звуках. И всё-таки, чтобы Липницкий не говорил про мой слух, а он у меня музыкальный.

Оперетта врывается в зал громогласным сопрано. Игорь морщится. Я усмехаюсь. Сама удивляюсь, как можно так верещать? И лишь Ида Карловна сидит с непроницаемым видом, внимая всему, что творится на сцене.

Мужской баритон мне намного приятнее. Даже маме понравился!

— А кто это? — шепчет она на мужчину, который затмил всех, не только своей выдающейся партией, но и манерой её исполнять, — Я бы ему цветы подарила!

К слову, да! Мы с цветами. Приносим всегда, чтобы их подарить. Не Артуру. Ему итак дарят много. Он всегда просит нас награждать кого-то другого. Например, девчонок-скрипачек из их оркестра. Или оперных див.

— Подари, — одобряю.

Но папа роняет своё недовольство:

— Я тебе подарю! — цедит он.

— Севастьяновы, можно потише? — внедряется голос свекрови в наш шепот.

— Да, пап, мам, тихо! Сейчас будет Артур, — говорю. В коем-то веке я на её стороне.

И семь пар глаз одновременно смотрят на сцену. Кто-то с волнением, кто-то с усмешкой. А я в ожидании музыки, которую сыграет Артур. Ведь он посвятит её мне? Хотя и не озвучивал этого. Но каждая мелодия, сыгранная им, посвящается мне по умолчанию. И мне так интересно, какую он сам сочинил?

— Призёр международных конкурсов, заслуженный артист России, солист Калининградской областной филармонии имени Евгения Светланова, Артур Липницкий! — объявляет ведущая, в платье средних веков.

Слышу натянутый вздох Иды Карловны, прежде, чем аплодисменты затмевают все звуки. Артур появляется. Возле оркестра. Жмёт руку, сперва дирижёру, затем скрипачам. Однако, оркестр молчит. Он садится на стул, к своему фортепиано. Пиджак разъезжается в стороны. Тёмный цвет ему очень к лицу. К волосам, которые гладко зачёсаны. И так он похож на актёра. Хотя, нет! Джейк Джилленхол нервно курит в сторонке. Мой Артур лучше всех.

Он, как тогда, в незапамятный год, как впервые, когда я увидела, как он играет, заносит ладони над клавишами. И делает вдох. Я, не заметив, вдыхаю. Как будто желаю дышать в унисон! Его пальцы в густой тишине, что нависла над залом, касаются клавиш… И мелодия форте звучит…

Я открываю глаза только в миг, когда звук обрывается. Я всё это время сидела, сжав веки.

— Ты можешь слышать музыку душой, когда отключаешь зрение, — советовал муж.

И я слышу её. Так отчётливо слышу. До сих пор слышу, хотя он уже перестал. И теперь, когда взгляд проясняется,