Измена. Выбор предателя - Даша Черничная

Собираюсь двигаться домой, но звонит отец и просит приехать в его ресторан, что я и делаю.

Дамир Исмаилов сидит за своим обычным столиком. Я подхожу к нему наклоняю голову, приветствуя, а после жму руку:

— Отец.

— Садись, Карим.

Так просто отец не будет звать меня. Значит, есть что сказать:

— До меня дошли слухи, что твой брак непрочен.

— Кто приносит тебе на хвосте эту чушь? — хмыкаю безрадостно.

То, что у отца везде уши, не новость. Я подозреваю Фатиму.

— А еще, что женщина у тебя в городе.

Это уже интересно.

— Асият нажаловалась? — выпаливаю я, не подумав.

Отец выдыхает дым сигары и выгибает бровь:

— Так она в курсе?

Конечно, это не Ася. Она бы не пошла этим путем.

— Кто? — спрашиваю отца.

— Разве это важно, сын? Ты должен знать, что, как мужчина, я тебя понимаю. Мы живем в конченом мире, и иногда хочется ему… соответствовать. А дом — это там где тепло, уют и детский смех. Но есть границы возможного, а есть границы дозволенного, через которые ты перешел.

Сжимаю зубы до хруста.

— Что самое важное в нашей жизни, Карим? — отец протягивает мне сигару, и я медленно раскуриваю ее.

Отец не спешит, спокойно ждет моего ответа. Он наставник, тот, кого я почитаю, к кому прислушиваюсь. Или слушаю безоговорочно.

— Уважение. Сила. Достаток. Власть…

— Дети, — перебивает отец, даже не дослушав меня.

Об этом я не думал. Все больше о меркантильном.

— Когда-нибудь мы умрем. Что останется после нас? Деньги закончатся, про уважение забудут. Останутся только дети, которые будут жить с воспоминаниями о нас, продолжать наше дело, — отец медленно выдыхает дым. — Ты еще молод, горяч, я все понимаю. И порывы твои, и жажду других женщин. Но пора, Карим, этому всему прекратиться. Поиграл — и довольно.

— Чего ты хочешь, отец? — спрашиваю холодно.

Я почитаю отца, но это не значит, что он имеет право лишать меня выбора и припирать к стенке.

— Внуков, — отец ведет плечом. — Два годы ты женат. Асият прекрасная и чистая девушка, замечательная жена тебе. Уверен, она станет превосходной матерью. Ребенок укрепит твой брак, твоя жена забудет дурное, а ты полностью погрузишься в семью.

Медленно киваю. Что ж, желание отца я услышал.

Стоп.

— О каком «дурном» идет речь, отец? — голос садится, дым словно застревает в горле.

Он поднимает на меня взгляд и слегка тянет вверх уголки губ, явно довольный моей реакцией.

— Мне кажется, Карим, ты плохо знаешь наших женщин. За кротостью и покорностью стоит такой огонь, что порой не потушить сотней брандспойтов. Не анализируй. Просто шли нахер свою шлюху, мойся и поезжай домой. Через год я хочу нянчить своего внука.

Сурово. Твердо. И без какой-либо возможности оспорить.

И я еду домой. К своей жене.

Асият нахожу в спальне. Она спит в ворохе из одеял и в той же одежде, в которой была утром. Хмурюсь. Не нравится мне это все.

Иду на кухню, где прислуга готовит ужин.

— Фатима!

— Господин… — она кланяется.

— Асият сегодня обедала?

— Госпожа провела весь день в спальне. Я предлагала ей обед и ужин, но она отказалась сославшись на то, что будет спать.

— И что же, она даже на улицу не выходила?

— Нет, господин.

Возвращаюсь в спальню. Нависаю над своей женой.

Неужели я все-таки перегнул и сломал ее?

Ася сильнее, чем кажется, и успела доказать мне это не единожды.

Футболка съехала и теперь оголяет плечо и часть груди. Пухлые губы Аси еще пухлее во время сна. Она обнимает живот руками и хмурится во сне.

Делать детей, значит?

Ладно, Асият, будем делать.

Глава 13

Ася

Мне снова снится ребенок. Мы лежим с ним роддоме.

— Асият, пора в процедурную! — командует медсестра, появившаяся в дверях.

— Сейчас, — отзываюсь я и встаю. — Только переложу сына.

— Не стоит. Хочешь, я подержу? — протягивает ко мне руки.

Я знаю, что нельзя отдавать ей ребенка.

Знаю, что больше не увижу его.

Знаю, что за этим последует черная непроглядная пучина боли.

Но все равно отдаю своего сына ей, а сама ухожу.

Когда я возвращаюсь, палата пуста. В ней нет ни одного напоминания о том, что тут кто-то был. Стерильная чистота и пустота.

С тихим вскриком резко сажусь на кровати и хватаюсь за живот. К горлу тут же подкатывает тошнота, я бегу в ванную, где склоняюсь над унитазом.

Желудок пустой, поэтому пара спазмов — и все. Плетусь под душ.

Я должна быть сильной. Не ради себя, так ради малыша. Аллах, надеюсь, внутри меня растет девочка и тот сон дурной не повторится.

Вчера я дала себе день на страдания, поставила эмоции на паузу. Не знаю, что подумал обо всем этом Карим. Вполне возможно, даже не заметил ничего.

Сушу волосы, собираю их в низкий пучок. Надеваю одно из своих платьев в пол, подкрашиваюсь.

Из зеркала смотрит обычная я, просто с пустыми, безжизненными глазами. Насилу улыбаюсь.

Никто не должен знать, что внутри меня. Ни одна душа не должна догадаться, как меня корежит изнутри от боли из-за предательства.

Но самое страшное — это то, что Карим не прекратил связь с любовницей. Ему настолько плевать на мои чувства, что он так и не избавился от Марианны.

Трясу головой, надеваю драгоценности, взвешивая их в руке.

Драгоценности тоже выход. На черном рынке у знающих людей их можно неплохо продать. Делаю себе мысленную заметку, что при побеге стоит прихватить цацки с собой.

Браслет цепляет длинные рукава, и я со злостью хочу разодрать их, но останавливаю себя.

Верчу рукой, и ненавистная вещица отливает светом так ярко, будто издеваясь надо мной. Ненавижу ее. Почему-то именно в этом браслете, который Карим нацепил на меня, как на дворовую суку, я вижу символ потери, которая непременно случится.

Все идет к этому.

Наш брак обречен.

Но не для Карима, конечно же, нет! Мужчина превосходно устроился, проводя вечера по настроению. Захотел тишины и покоя — пришел домой. Захотел покататься на качелях похоти — наведался к любовнице. Класс.

Трясу головой, отцепляю проклятый браслет от края платья и покидаю комнату.

На кухне Фатима приветствует меня и быстро ретируется. Тут же входит Карим, но я игнорирую его. Сажусь за стол и ем свой завтрак, отпивая горячий чай.

Карим опускается напротив и сцепляет пальцы в замок.

— Чем займешься сегодня? — спрашивает мягко.

Да что вы говорите? Господин намерен стелить мягко?