Блондинка и Серый волк - Марианна Красовская

* * *

Она спала или дремала? Трудно было ответить себе на вопрос. Сознание вязло в этом душном сне, как в патоке летняя муха.

Где она? Почему так темно? Открыла глаза, в щели крыши падал лунный свет, прокладывая дорожки на полу, странно отражаясь на стенах. Стало вдруг холодно — очень, до зубовного скрежета. Рядом сопел носом волк.

Она вдруг ощутила чье-то присутствие всей кожей.

Оглянулась, рывком села, рефлекторно оборачиваясь. Когтистая лапа сомкнулась на шкурах.

Чуть позади виднелась рослая мужская фигура. Очень тихо она стояла, будто бы затаясь. Агата бы даже во сне узнала этот разворот плеч, чуть сутулый, и позу его характерную, насмешливую, даже подчеркнуто: руки в карманы, плечи сгорблены. Почему? Зачем и откуда?

Он пришел за ней, нашел, прорвался через все межмировые пространства! Значит… искал? Значит, нужна ему? Не оставил, не бросил, пришел! Эти мысли обрушились прямо на голову, словно увесистые камни на горную дорогу с крутого склона. Тяжело и громко. Отчего же нет радости? Почему она не визжит от восторга, не прыгает прямо на шею любимому?

— Паша? Ты пришел за мной, ты нашел?

Он молчал, минуту помедлив, сделал шаг к ней, все так же молча распахнул руки, словно говоря: «Иди ко мне!»

Агата рванулась и… была поймана мертвой хваткой удивительно крепких рук.

— Ты рехнулась? Это же морок. Сама посмотри, он боится света луны.

Волк держал ее, будто капканом, взъерошенный, заспанный, но невероятно решительный.

— Пусти, придурок хвостатый! Паша, забери меня, помоги мне, ты слышишь?

Стоявший рядом не шевелился. Так и остался стоять, призывая в объятия. Как и всегда, даже не думая помогать — она сама должна была сделать к нему шаг.

Агата кричала, шипела, извивалась, била когтями несносного этого парня, готова была просто убить, порвать на лоскутки. Но отчего-то теперь он был намного сильнее. Или она так ослабла? Прижимал к своему голому волосатому телу каменной хваткой, крепко обвивал руками плечи и только в ухо шептал:

— Не пущу, и не думай. Все, все, девочка, уймись.

Она — девочка? Только Канину разрешалось подобное! А он — вот он стоит опять, такой же равнодушный, как всегда, ему просто нет дела до ее отчаяния, до ее практически воя.

Вдруг ветер подул, налетев с туманной реки, мельница покачнулась, будто отряхиваясь. Что-то громко скрипнуло на крыше, вниз упала гнилая доска, аккурат рядом с кругом из соли. Новый пучок лунного света упал прямо на гостя и… тот преобразился. Рядом с Агатой и волком стоял вовсе не Паша, а омерзительный старик в грязном рубище и с клюкой. Длинные жидкие седые волосы, паклей свисавшие с головы и лица, делали его похожим на поросший лишайниками старый пень.

Они замерли. Волк так и не отпустил ее. Словно боялся — сорвется опять, дел натворит. Сидел и прижимал к себе — весь изодранный, окровавленный даже (поди подержи злую тигрицу), сопел прямо в ухо и только зубами скрипел.

— Ты кто? — рыкнула она.

Больше ей в голову ничего не пришло. Выйти за круг захотелось еще сильнее — но теперь уже для того, чтобы прибить эту сволочь лесную. Или речную — без разницы. Влез ей в самую душу, достал все самое больное и тягостное. Это вам не русалки голозадые, это — любовь ее неразделенная. Вот убила бы!

— Черный мельник, — просветил ее волк, поскольку существо беседовать с ней явно не желало.

— Это душонка у него цвета такого или не мылся давно? Пусти, Руд, я ему сейчас наваляю. Станет в клеточку или полосочку даже, как зебра.

— Не пущу. Тут его место, он очень силен. Не хорохорься. Даже если бы ты была альфой… — но хватку ослабил. А может — устал.

Этого было достаточно. Ну уж нет, черти вы ли лесные, черные, красные, желтые или даже коричневые, но подобного унижения Агата Гессер не простит никому и никогда. Секунду сосредотачивалась, вспоминая простейшие боевые заклинания. Силен, значит. Мельник. Ну-ну.

Грянул гром, в руках у Агаты зажегся огненный шар размером с крупное яблоко.

Мельник все еще молча пялился на Агату. Вот и славненько.

Меткий бросок, вспышка — и мельник из черного стал совершенно невидимым. Испарился, наверное. Хотя что ему, призраку, сделается, просто изгнала на долгое время.

— Что ты наделала? — вопль Рудика вывел ее из сладостного и умиротворенного размышления. — Мы же горим!

Упс. Это она не подумала. Огненный шар был боевым заклинанием — пожароопасным, конечно. Хоть и очень эффектным. Папа бы был недоволен.

Волк подхватил девушку на руки, теряя штаны на ходу (та в последний момент цапнула кузовок и ботинки) и, отчаянно чертыхаясь, сиганул с мельницы прямо в воду, надеясь на то, что русалки больше не рискнут с ними связываться.

Мельница горела, как стог сена. Полыхала фейверками и сияла пожаром на весь темный лес.

— Ну ты, дева, даешь!

Рудик невозмутимо полоскал штаны в реке, рассматривая их в отсветах горящей мельницы.

— А сам-то? Чего ты вцепился? А вдруг я тебя бы убила? Видал, как я его?

— Мельника? Да, приложила отменно. Я все никак не пойму, ты морф или магичка? Что-то не клеится.

— Я… — Агата замялась. Не хотелось до времени парню рассказывать всю свою запутанную историю. — Мать — ведьма-магичка, отец — оборотень. Вот я и вышла такая. И кстати — я альфа.

Глаза у парня стали огромными, брови стремительно поползли вверх.

— Да ладно⁈ Погоди, а ведь я удержал тебя. Выходит…

— И входит, и выходит, и замечательно входит. Как я уши тебе надрала поначалу, забыл?

Он насупился очень обиженно.

— Я, кстати, выловил из реки свою одежду, что русалки уволокли. Забирай штаны, только все очень мокрое.

И штаны, и вообще все — было, как… из реки.

Агата молча и решительно разделась. Морфы вообще очень спокойно относятся к обнаженке. Пашу, помнится, это всегда напрягало.

— Не пялься так на меня. И не тыкай в меня своим волчьим достоинством. Не впечатляет. Лучше вообще обернись, а то так и будешь ходить драным моими когтями.

Молча послушался. Рядом с Агатой сел волк. Собрала вещи, свои и его, развесила на ветках кустов у реки. Вытряхнула кузовок. Тяжко вздохнула.

Придется опять колдовать, что поделать. Очень ей не хотелось показывать все свои способности и умения постороннему. Но говоря откровенно, парень ее почти спас. Его ругать она могла сколько угодно, но знала сама: