Я – твое сердце - Валентина Торкья

Как я могу отдать концы, если не знаю, как меня будут хоронить? Что может быть пафоснее смерти в девятнадцать лет? Только смерть в девятнадцать лет и банальные скучные похороны.

Час настал.

22:30

ТАКЭРУ

???

22:30

Я сейчас умру.

22:31

В смысле, вполне вероятно, что сегодня я таки откинусь.

22:31

Ты с ума сошла? Что случилось? Ты забыла принять лекарства?

22:31

Мне позвонили из больницы.

22:31

О господи, Бьянка!.. О ГОСПОДИ!!! Сердце! Тебе нашли сердце! Я же говорил тебе! А ты не верила!

22:33

Я очень рад за тебя, хотя…

22:33

Хотя.

Такэру ждет уже год.

Я же – всего несколько дней.

Это несправедливо.

Хотя мне обидно, что я продул в нашем споре.

22:34

Вообще-то меня еще должны прооперировать. И пока непонятно, выживу я или нет.

22:34

Может, хватит уже шутить на эту тему?

22:34

Я знаю, что ты на это не годишься и у тебя отвратительный музыкальный вкус…

22:35

???

22:35

Но я все равно завещаю тебе организацию моих похорон. Не разочаруй меня, пожалуйста!

22:35

Я лечу в ванную и моюсь, стараясь, как всегда, не намочить VAD. Возясь с проводами, батарейками и чехлами, на мгновение замираю. Если пересадка пройдет успешно, у меня больше не будет механического сердца?

Телефон продолжают атаковать сообщениями, но у меня нет времени отвечать. Мама в комнате собирает чемодан. Тот самый, который у Такэру стоит собранным уже год и который он обновляет в зависимости от времени года.

Я свой так и не собрала.

У меня урчит в животе, пока я одеваюсь и в последний раз оглядываю свою комнату. Кто знает, вернусь я сюда живой или хладным трупом.

Блин, я даже не подумала о том, кому подарить все эти книги после смерти.

Пока мы с родителями выбегаем из дома, я думаю о своей эпитафии: может, стоит рассказать в ней о моей страсти к книгам? Вдруг никто так и не узнает, что я не прочла ни одного томика из своей антибиблиотеки.

Маленькой я много читала. До Дня Тренировки по Дзюдо. А после него не смогла больше открыть ни одной книги.

Ну, чисто технически-то я могла это делать. И даже очень успешно: брала книгу, проводила пальцами по обложке, читала название и открывала первую страницу. Напечатанные слова скользили перед глазами, но до головы не доходили. Как будто я смотрела в черный экран. Не то чтобы я не понимала написанного – до меня просто не доходили истории, рассказанные в книгах. Они были такими далекими, размытыми. Меня нисколько не волновали ни персонажи, ни их проблемы.

Мне было неинтересно жить их жизнью.

И тогда я начала понимать, что мне и своей жизнью жить неинтересно. Какой смысл жить, если ты точно знаешь, что через несколько лет все закончится?

Так я перестала читать. Но книги мне по-прежнему нравились, и я начала их коллекционировать. Я заполнила ими всю комнату, полки, место под кроватью. Это и есть моя антибиблиотека – книги, которые я покупала, заранее зная, что никогда их не прочитаю.

Бесконечное разнообразие жизней, которые я никогда не проживу.

По прибытии в отделение нас встречает Стефи. Так, наверное, выглядят тети на свадьбах любимых племянниц – взволнованные и со слезами на глазах.

Она отводит нас с мамой в пустую палату.

Мама закрывает дверь и помогает мне раздеться. Я остаюсь в одних трусах и надеваю привычный белый халат, распахнутый на спине и совершенно непристойный. Я краснею, как пойманный вор, всякий раз, когда мне приходится натягивать его.

Я хватаюсь за сумку с Польдо. Мы расстаемся навсегда, мой друг. Кто знает, буду ли я сейчас плакать, как в тот раз, когда в шесть лет потеряла в горах твоего плюшевого тезку.

Стефи возвращается и обматывает мне руку лентой, которая измеряет давление. Потом укладывает меня на кровать и прикрепляет к груди бумажные диски электродов. Подключив их к аппарату ЭКГ, ждет, пока выйдет бумажка, где будет написано, как бьется мое глупое сердце.

Стефи протягивает мне пластиковый стаканчик размером со стопку для шотов. Прям как на вечеринке какой-то. Жаль только, что в стакане не алкоголь, а вода, чтобы запить пару таблеток. Кажется, мне их дают, потому что я плохо переношу общую анестезию.

Доктора Келлер не видно.

– Тебя ждут в операционной, – говорит Стефи, убирая мне с лица потные волосы.

Стефи невозможно не любить. Я ненавижу это место больше всего на свете, но здесь, по крайней мере, есть Стефи.

У нее сухие и прохладные руки.

Если она так спокойна, может, и мне стоит серьезно рассмотреть вероятность того, что, кажется, есть один очень-очень маленький шанс, что я все-таки умру не сегодня.

Стефи вталкивает в комнату каталку. Я укладываюсь на нее.

Мама берет меня за руку. Папа улыбается. В глазах у него стоят слезы.

О боже. Я не могу умереть сейчас, не могу.

– Все будет хорошо, дорогая, – всхлипывая, говорит папа.

– Мы будем ждать тебя здесь, – говорит мама, сжимая мою руку.

– Нам пора, – говорит Стефи и катит меня по коридору.

Перед глазам пролетает потолок, перемежаясь неоновыми огнями. Потолок, светильник, потолок, светильник, дверной косяк, потолок, светильник, металлические раздвижные двери.

Мы в лифте. Он достаточно большой, чтобы вместить каталку.

Стефи смотрит на меня.

– У тебя будет невероятное лето, – говорит она, улыбаясь. – Первое лето твоей новой жизни.

Я больше не могу сдерживаться. Я плачу.

Мне страшно. Мне ужасно чертовски страшно.

Стефи гладит меня по лицу, смахивая слезы.

Лифт останавливается, и снаружи открывается новый коридор с обычным занудством: потолок, светильник, потолок и так далее.

Мы проходим через автоматическую раздвижную дверь и попадаем в предоперационную. Незнакомая медсестра подходит к каталке и втыкает мне в запястье иглу. Это для капельницы, говорит она.

Стефи на прощание сжимает мое плечо.

Щеки у меня все еще влажные от слез.

Незнакомая медсестра вытирает их салфеткой. Я не вижу, улыбается она или нет – пол-лица у нее закрыто маской.

– Смелее, – говорит она.

Какой нежный голос.

Мне снова хочется плакать.

Я лежу на каталке животом вверх. Потолок больше не двигается, но мое сердце бьется как бешеное. Что, если оно разорвется до того, как мне вставят новое?

Это будет очень глупая смерть. Интересно, смогу я посмертно получить премию Дарвина? За самую глупую смерть года.

Мне становится жутко холодно, даром что на дворе июнь. Я, не