Я – твое сердце - Валентина Торкья

– и к тебе тут же является кто-нибудь из персонала в любое время дня и ночи. Круче, чем доставка в номер в отелях «Хилтон». Правда, мне обычно приносят лекарства, а не еду или алкоголь. И любой, кто захочет войти ко мне, должен вырядиться, как ученые из «Очень странных дел», когда исследуют Изнанку.

И все из-за отторжения.

Трансплантация прошла успешно, но пока непонятно, уживется ли мое тело с новым сердцем. Оно ведь у меня теперь инородное. Не мое. Вот меня и пичкают лекарствами, чтобы моя иммунная система не возмутилась, решив, что это сердце не имеет абсолютно ничего общего с моим телом и лучше от него избавиться.

Иммунная система не отличается сообразительностью. И если она вдруг пойдет в атаку на мое новое сердце – то есть если у меня начнется отторжение, – вполне вероятно, что мы все плохо кончим: и сердце, и иммунная система, и я. Поэтому я пью иммунодепрессанты как воду.

А еще меня надо всячески защищать от бактерий, вирусов и тому подобной дряни. Мой организм сейчас не в состоянии с ними бороться.

Вот я и сижу в почти стерильной комнате, а любой, кто в нее входит, должен быть на сто процентов уверен, что ничем меня не заразит. Так что дресс-код в этом заведении – комбинезон, перчатки и маска.

Для всех, кроме меня. Я провожу весь день в пижаме. Кто-то о таком может только мечтать.

* * *

Я недавно проснулась и только что закончила завтракать.

В дверь стучат.

Родители.

Приходят ко мне каждый день. Даже мама. Она взяла отпуск на месяц и постоянно носит мне книги из моей антибиблиотеки.

Никто, кроме Такэ, не знает, что я их не читаю.

Книги постепенно скапливаются на тумбочке рядом с кроватью.

Как будто я снова дома в своей комнате.

– Как ты себя чувствуешь сегодня? – спрашивает папа, садясь на кровать рядом со мной.

Как я себя чувствую?

По правде сказать, хорошо.

Как будто никогда не болела.

Кошмар, преследовавший меня последние годы, исчез, словно кто-то протер запотевшее стекло.

Я даже слабости не чувствую. Мне кажется, я могу забраться на гору или побиться с профессиональным борцом.

– Хорошо, – отвечаю я и улыбаюсь. – Когда мне разрешат выйти?

– Тебе надо еще несколько дней побыть под наблюдением, – говорит мама, глядя по сторонам. – Потом тебя переведут в другую палату. В нормальную, где не надо будет надевать вот это все.

Говоря, она тычет в комбинезон и улыбается.

Папа с мамой похожи на неуклюжих пряничных человечков, только не коричневых, а белых, как крем.

– У нас для тебя сюрприз, – говорит папа.

В дверь снова стучат. На этот раз робко, но нетерпеливо.

Дверь открывается, и входит Такэру. Видны только миндалевидные глаза. Они улыбаются. Такэ подходит к моей кровати и останавливается, высокий и неуклюжий.

Родители переглядываются.

– Мы пойдем поговорим с Келлер, – бормочет мама. – Там надо оформить кое-какие документы. Увидимся позже.

Они уходят. Теперь мы с моим лучшим другом одни в этой белой комнате.

– Так ты заразная? – говорит Такэ.

– Это ты заразный! – возражаю я. – Ты и прилипшие к тебе фрикадельковые бактерии из внешнего мира.

– Как хорошо, что мне выдали этот суперсекси комбинезон, – хихикает он.

А потом без всякого предупреждения тянется ко мне и крепко обнимает. Ткань комбинезона не пропускает его запах. Все равно что обниматься с упаковкой посылки, только что доставленной «Амазоном».

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Такэ, садясь на кровать.

Он внимательно осматривает меня. Я натягиваю одеяло на пижаму, купленную на рынке. В больницу ведь не кладут в вечернем платье.

Мы тысячу раз спали в одной комнате, когда я приезжала к нему в Кальде или когда он останавливался у нас в Милане. И еще больше времени мы провели вместе в больнице. Правда, в больнице мы спали в разных палатах, потому что взрослые иногда бывают на редкость недоверчивы. Как будто между нами могло что-то произойти.

Короче, Такэру знает наизусть все мои пижамы, а я его. Но теперь все по-другому.

Теперь я другая.

У меня в голове жужжит одна-единственная мысль: Мне вставили новое сердце, а он ждет уже год.

– Странно, – отвечаю я. – Не знаю. Наверное, хорошо.

– Ты понимаешь, что сделала это?

Такэру вскакивает на ноги. Кажется, он вот-вот пустится в пляс прямо в комнате.

– У тебя новое сердце. У тебя новое здоровое сердце! Все твои беды закончились.

Он задумывается на мгновение, а потом говорит голосом, которым обычно озвучивают рекламные ролики:

– Сегодня начинается новая глава твоей жизни.

Я хихикаю. До чего же неловко.

– Первое, что ты сделаешь, когда выйдешь из больницы?

– Слушай, все не так просто, – говорю я, глядя на книги на прикроватной тумбочке. – Отторжение…

– Ты шутишь? Это лучшая больница в стране! Тебя бомбардируют лекарствами. Какое отторжение?

– Ну, кто знает. И я пока не решила, что буду делать. Вернусь домой, буду спать, отдыхать…

– Ты можешь делать все, что захочешь… – говорит Такэру, а его отсутствующий взгляд блуждает по комнате, будто он созерцает далеко-далеко незнакомый пейзаж. – Можешь лазать по горам, пробегать марафоны, плавать… О, когда приедешь в Кальде, мы пойдем в Форначи, и ты сможешь нырять, сколько угодно.

– Разве это не опасное место для ныряния? Там ведь железные провода, острые предметы и эти… как их… водовороты, нет?

– Да. И я бы не стал там купаться, даже если бы у меня было тело Джейсона Момоа, – с усмешкой говорит Такэру.

– Тебе такое телосложение точно не грозит, худышка!

Он показывает мне язык. Я ничего не вижу под маской. Но, зная Такэ, уверена, что сейчас он показывает мне язык.

Папа с мамой возвращаются, и я этому очень рада.

В том, что происходит между мной и Такэру, что-то не так. В наших словах, в наших жестах.

Говоря с ним, я чувствую, что все неправильно. Я не должна быть здесь. Здесь должен быть он. Он ждет уже год, и у него под кроватью не спрятана пачка чипсов.

Такэ прощается с моими родителями, потом прощается со мной и говорит, что ему нужно зайти к Келлер.

– Похоже, мне придется снова лечь в больницу. Мне надо изменить дозировку лекарств.

У меня сжимается желудок.

– Зачем? Что-то не так?

Такэру театральным жестом подносит одну руку к груди, а другую ко лбу.

– Да, мое чуткое сердце больше не может выносить уродства этого мира…

– Ты идиот.

– А ты стала красивее с новым сердцем, бьющимся под этой ужасной пижамой.

Такэру выходит из палаты прежде, чем я успеваю