Пепел Элларии - Джулия Фокс

— Выходим после заката, — сказал я, сворачивая последнюю карту. — Вглубь пойдем через перевал.

Я снова глянул вверх. Эвелин всё ещё была там и смотрела на нас так, будто мы были призраками из её кошмаров. Она ещё не знала, что настоящие кошмары начнутся сразу за воротами.

Но она не осталась просто наблюдать. Спустя минуту я услышал её шаги на лестнице. Она спустилась во двор и остановилась у стены, не вмешиваясь, но внимательно следя за каждым движением. Её взгляд цеплялся за мелочи: как Люциан спорит с учеником, который привел лошадь, не сумев её запрячь; как Рэйгар перебирает свитки; как Селена быстро и без лишних слов проверяет мелкое оружие с той самой сосредоточенностью, которая бывает у людей, привыкших к постоянному риску.

Вскоре Эвелин подошла ближе. Несколько мгновений она молчала, а потом вдруг сказала:

— У вас странный Орден.

Люциан, затягивавший ремни на седле неподалеку, взглянул на неё.

— Это комплимент?

— Нет.

— Жаль, — он издал короткий и сухой звук, похожий на смешок, и с силой дернул подпругу.

Она обвела взглядом двор: ученики, лошади, ящики... но в этом шуме не было чего-то важного, того живого гула, который обычно стоит среди людей. Никто не упоминал жён, не перебрасывался шутками о доме, не спорил о том, чьи дети быстрее растут.

Она повернулась к нам, и в её глазах читалось искреннее недоумение.

— У вас нет семей?

Люциан открыл было рот, чтобы выдать очередную колкость, но Рэйгар ответил первым:

— Нет.

— Совсем? — она нахмурилась.

— Совсем.

Эвелин посмотрела на меня, пытаясь найти ответ в прорезях моей маски.

— Это правило?

— Да, — отрезал я, принявшись убирать беспорядок.

Она замолчала, переваривая услышанное, но её упрямство взяло верх.

— Почему?

— Потому что наша жизнь принадлежит служению, — спокойно пояснил Рэйгар.

— То есть...

— То есть у нас нет времени строить семьи, — Люциан пожал плечами.

— И нет права, — добавил я. Мой голос прозвучал жестко, обрывая любые попытки сочувствия.

— Даже если кто-то захочет? — не унималась она.

— Никто не захочет, — я посмотрел на неё сверху вниз. — И не сможет. Когда ты впускаешь в себя Пустоту, обычные человеческие привязанности становятся невозможными. Либо ты Жнец, либо мёртв. Третьего не дано.

Эвелин перевела взгляд на учеников — подростков, мальчишек и девчонок в масках, которые с усердием таскали тюки.

— А дети? Откуда они берутся?

Селена впервые заговорила, не отрываясь от проверки клинков. Её голос был тихим, как шелест инея:

— Иногда заражаются дети. И если они не теряют разум сразу... Тогда они становятся частью Ордена.

— Вы забираете их?

— Мы воспитываем их, — поправил я. — Чтобы они выжили в мире, где для них больше нет места.

Она снова посмотрела на двор, на этих юных воинов, у которых никогда не будет дома, кроме крепости Храма.

— Значит... у вас нет другой жизни.

— Ни у кого в этом мире нет другой жизни. — снова усмехнулся Люциан, закидывая сумку на спину лошади.

— До старости мало кто доживает, — добавила Селена.

Эвелин ничего не ответила, но узы передали, как эта мысль задела её. Она стояла посреди нашего двора, как живой осколок прошлого, и осознавала, что мы — не просто воины. Мы — тупиковая ветвь человечества, созданная только для того, чтобы сражаться. От этой внезапной честности мне самому стало не по себе. Внутри на секунду вспыхнуло глухое недовольство собственной судьбой.

— Хватит глупых допросов, — я кинул стопку пергамента на стол. — Ты всё равно не поймешь этого своим «мирным» разумом. Иди к себе и переоденься в то, что тебе подготовили. Через пару часов мы выходим.

Эвелин бросила на меня колючий взгляд — смесь неприязни и разочарования. В этот миг связь между нами натянулась до звона: моё раздражение, коснувшись её, вернулось ко мне удвоенным. Этот резонанс превращал наши чувства в шторм, где эмоции бились друг об друга, нарастая с каждой секундой. В груди, подстегиваемая её безмолвным вызовом, закипала настоящая злость.

— Ты — не человек, Каин, — прошипела она. — Ты просто кусок камня, в который забыли вдохнуть жизнь.

— Остроумно, — я чуть наклонил голову. — Главное, чтобы твои ведьминские Хранилища оказались полезнее твоего языка. Свободна.

***

Мы выехали после заката, когда небо окончательно выцвело до серого, а первые звезды потерялись в мареве над горизонтом.

Тяжёлые кованые ворота Храма медленно поползли в стороны. Холодный вечерний воздух, пахнущий пылью и сухой травой, хлынул во двор, заглушая запах ладана и старого камня. Лошади тревожно переступали копытами, чувствуя смену обстановки.

Селена первой вывела свою кобылу к воротам, её силуэт почти сразу слился с сумерками. Рэйгар в последний раз проверил ремни на седле, Люциан поправил воротник. Все движения были скупыми и привычными.

Я посмотрел на Эвелин. Она сидела в седле напряжённо, её пальцы крепко сжимали поводья, но в самой посадке чувствовалась уверенность — ведьмы её времени уж точно не привыкали к каретам. Но через связь я ловил совсем другое.

Напряжение. Густая, липкая тяжесть, от которой сводило мои собственные плечи.

Она смотрела не на дорогу, а на то, что лежало за её пределами. Вместо лесов и живых полей её родного Миридана перед нами расстилалось жуткое пространство. Земля здесь была серой, покрытой сетью трещин, словно её высушили изнутри.

Для неё это не был просто путь к Хранилищам. Это был первый шаг в мир, который больше не принадлежал ей. Мир-труп.

— Поехали, — мой голос из-под маски прозвучал глухо.

— Почему ночью? — спросила Эвелин, ухватывая поводья удобнее.

— Мы предполагаем, что твари Разлома чувствуют пульсацию жизни, тянутся к живым. Днём, на фоне живого мира, мы для них — ледяные провалы. Ночью всё остывает, и мы становимся тенями среди теней. Скрыть одну ведьму в темноте проще, чем четверых Жнецов, которые днём торчат у них перед носом, как бельмо на глазу.

Копыта ударили по камню, сменяясь мягким топотом по сухой земле. Ворота Храма со стоном закрылись за нашими спинами, отсекая единственный источник тепла.

Эвелин вздрогнула от этого звука.

— Не оборачивайся, — бросил я ей, не поворачивая головы. — Там больше нет ничего, что могло бы тебе