Волк и корона крови - Элизабет Мэй

— Я прямо здесь, — отрезаю, каденция либрайского резка на языке. — И, если это ускользнуло от Вашего внимания, у меня на коже выжжен смертный приговор. Могу не прожить достаточно долго, чтобы увидеть собственную свадьбу, не то что разбираться с чем-то после.

— Тебя не казнят сию же секунду. У нас есть несколько дней — достаточно, чтобы всё уладить.

— Вы этого не знаете, — ногти впиваются в ладони. — Сильно сомневаюсь, что Исполнители будут расположены перекраивать свое плотное расписание убийств по Вашей прихоти.

Взгляд Идриса скользит к слугам. Те больше не притворяются, будто не прикованы к разворачивающейся перед ними сцене. Пусть они не понимают разгоряченной либрайской речи, льющейся с наших губ, — но добрую пищу для сплетен распознают сразу.

— Завтра мы вернемся в храм и пошлем весть Алексиосу, — произносит он. — Укажем на положение, в которое он себя поставит, если вознамерится убить одного из своих немногих выживших Якорей.

Покуда в Хеллевиге жив хоть один Девалиант, Покров держится. Но наше семейное древо чахнет с каждым годом, подрезаемое болезнями, неудачей, свирепствующим безумием и самоубийствами. Необходимость умирать и возвращаться снова и снова ломает всех. Два года назад, вскоре после моей встречи с Волком, отец пал на собственный клинок в дворцовом лесу. Шестнадцать месяцев назад дочь Идриса бросилась с балкона.

Из всего рода остались лишь мы трое.

— Как благородно, — роняю я. — Что Вы так отчаянно бьетесь за то, чтобы меня благополучно приковали и к алтарю, и к постели мужа.

— Избавь меня от драматизма, — произносит он, закатывая глаза. — Не ты одна умираешь во имя Соглашений, — он подбирает брошенный браслет, переворачивая в руках. — Лучше молись, чтобы Алексиоса удалось склонить к милосердию. А теперь ступай внутрь и прихорашивайся для своего жениха.

Ловкие пальцы служанок подхватывают и перебирают мои волосы. Они скручивают светлую массу в замысловатую прическу — завитки, локоны, усыпанные самоцветами, — и сплетничают о грядущем бракосочетании.

— …слыхала, редорцы пригнали целых три железнодорожных вагона одних только свадебных даров! — шепчет одна, вгоняя очередную шпильку. — Пряности из Хейвенриджа и столько шелка, что можно дважды одеть весь двор.

Теодора когда-то рассказывала мне сказку о певчей пташке, жившей в золотой клетке. Вельможи украшали ее крылья драгоценностями до тех пор, пока эти «дары» не лишили птичку возможности летать. Они называли это добротой, преданностью. Любовью.

В последнее время я часто вспоминаю эту треклятую птицу.

— Ее Высочеству так повезло, — вздыхает Мэриголд. — Лорд фон Рединг ослепителен. Я слыхала, он весьма искусен в…

— Мэриголд! — старшая служанка обрывает ее возмущенным шипением.

Они как раз наносят последние штрихи к прическе и макияжу, когда раздаются знакомые шаги. Поднимаю взгляд и вижу, как в комнату вплывает моя сестра, облаченная в традиционные алые шелка лусинийской свадебной церемонии. Красный — для гостей, серебряный — для невесты. Цвета призваны символизировать проливаемую нами кровь и сам Покров.

Теодора застывает на пороге.

— Ты еще не одета? Думала, Идрис хотел начать церемонию с восходом луны.

Перехожу на либрайский, чтобы челядь не понимала разговора.

— Он хочет, чтобы я появилась эффектно, когда гости достаточно напьются и оценят то зрелище, которое он задумал.

Сестра подходит ближе, зеленые глаза скользят по упорядоченному хаосу из гребней и притираний, усеивающих туалетный столик.

— А что Идрис решил насчет платья?

— Мое платье скроено так, чтобы его можно было сорвать одним рывком. Предусмотрительное дополнение от кутюрье по просьбе Идриса. Он назвал это «супружеским подспорьем».

— Он… что?

— Угу. Не удивлюсь, если фон Рединг начнет лапать меня еще до того, как мы покинем алтарь, — делаю паузу, закусывая губу. — Тео, ты знала, что Идрис намеревается выдать тебя замуж к концу года?

Ее ладонь сжимается в кулак, ногти впиваются в кожу.

— Слышала, как он договаривался об этом с лордом Данном, — продолжаю я, наблюдая, как мрачнеет ее лицо. — План в том, чтобы приковать тебя к какому-то выродившемуся аристократу из Бревига ради нового торгового договора. Он говорит, нет оправдания тому, что ты до сих пор не замужем и без детей в двадцать три года.

— Вот ублюдок, — шипит сестра сквозь зубы.

Служанки принимаются зашнуровывать мое свадебное платье, затягивая корсет так туго, что едва дышу. Когда они наконец выпускают меня из своих когтей, я оказываюсь закована в серебряное одеяние, пронизанное паутиной мерцающих рубинов. Тяжелое колье давит на ключицы — намеренно прикрывая шрам на горле.

— Идеально, Ваше Высочество! — восторгается Мэриголд. — Вот увидите, лорд фон Рединг будет сражен!

— Остается надеяться, что наповал, — весело откликаюсь я.

Служанки хихикают и удаляются.

Как только за ними щелкает дверной замок, Теодора оборачивается ко мне.

— Я не могу выйти замуж. Есть… вещи, с которыми нужно разобраться. Не думаю, что смогу иметь детей. Пока нет.

— Я тоже не хочу, но…

— Нет, — она хватает меня за руку. — Послушай. Оно снится мне. Вижу тело Одессы у подножия башни, снова, и снова, и снова.

Мои легкие сковывает страх. Вспышка воспоминания: Теодора, вваливающаяся в мою комнату, платье перепачкано не ее кровью. Именно она нашла нашу кузину после того, как Одесса бросилась с Селестинской башни. Еще одна Девалиант, не вынесшая этой ноши.

Никто в моей семье не доживал и до пятидесяти с тех пор, как завершились Крестовые походы Богоубийц и были подписаны Соглашения. Мы не созданы для долгой жизни.

Рождены, чтобы умирать.

— С каждым воскрешением всё хуже, — она отворачивается к окну. — Первые дни меня… просто здесь нет. Словно парю, глядя, как какая-то чужачка носит мою кожу. Ничто не кажется настоящим. Ни дворец, ни мое искусство. Даже когда… — она замолкает, закусывая губу. — Даже когда пускаю стражников в свою постель. Ничто больше не дает почувствовать себя живой.

Вглядываюсь в профиль сестры, задаваясь вопросом, когда ее лицо стало лицом незнакомки. Как я это проглядела?

Все называют ее ледяной принцессой. Думают, оттого что она холодна и неприступна, но не понимают — это броня, призванная заморозить всё, что ранит. Я так долго наблюдала, как сестра оттачивает искусство хоронить боль под грузом долга, что сама начала верить в эту ложь. А теперь? Тео рассыпается на осколки прямо у меня на глазах.

— Значит, мы это отсрочим, — говорю, беря ее за руку. — Устрою сцену сегодня. Покажу всем свою Метку. Это выиграет для тебя немного времени, пока все будут открещиваться от опальной Девалиант.

Она хмурится.

— Если ты так поступишь, другие короли и королевы могут…

— Что они сделают такого, что было бы хуже