Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

снежинки. Ахви лежит именно там, где мы его устроили: укутанный моим сложенным плащом, поверх которого, словно тень, наброшен плащ Каана, расшитый согревающими рунами. Они защищают его от холода, который становился всё сильнее с каждым шагом на юг через лабиринт шахт. Почти уверена, что и собственный плащ Ахви тоже расшит такими рунами… но мы решили не рисковать.

Возились вокруг него, стараясь устроить как можно удобнее.

— Прости, — тихо говорю я, оглядываясь через плечо на Каана, всё ещё лежащего на боку, положив голову на свой длинный рюкзак, где ещё заметна вмятина от моей головы.

Тень тревоги ложится на его лицо.

— Не нужно. Ты…

— Ахви… Он… Он…

— Пока ты спала, он дышал ровно. С ним всё в порядке.

Меня захлёстывает облегчение.

Я снова смотрю на мальчика — на несколько серебристых прядей, едва выглядывающих из-под капюшона плаща Каана, — и безмерно благодарна, что, похоже, его щит защищает и от пыльного воздуха шахт.

Если бы не защищал, я даже не знаю…

— Рейв, вам обоим нужно ещё поспать, прежде чем я соглашусь идти дальше.

Я киваю, пропуская пальцы сквозь волосы, затем снова опускаюсь и прислоняюсь головой к его груди, слушая, как тяжело и размеренно бьётся его сердце.

Сильно.

Молчание между нами кажется голодным. Вместо того чтобы ждать, когда Каан его насытит, это делаю я, задавая вопрос, который тяготит меня с той самой минуты, как я впервые встретилась с дрожащим серебряным взглядом Ахви.

— Как думаешь, родители Ахви ещё живы?

Слова звучат едва слышно, мягкие, словно трепет крыльев мотылька-соу.

На миг воцаряется тишина, прежде чем Каан глубоко вдыхает.

Словно собирается с силами.

— Я… думаю, если бы это было так, он бы о них рассказал.

Ненавижу, что он, скорее всего, прав. Ненавижу мысль о том, насколько вероятно, что Ахви уже пережил собственную утрату в таком юном возрасте.

Я ещё теснее прижимаюсь к Каану, слушая, как его сердце отбивает один сильный, безупречный удар за другим, прежде чем он снова заговаривает.

— Это был кошмар во Сне, Рейв?

Я провожу большим пальцем по гладкой поверхности моего нового железного кольца.

— Что-то вроде того.

Каан убирает с моего лица выбившиеся пряди и заправляет их за ухо с моей вырезанной отметиной.

— Хочешь поговорить об этом?

Я обдумываю его вопрос, наблюдая, как сквозь зубчатую расселину медленно падают снежинки. Представляю печальную песню, которую сейчас поёт Рейн, — тихий плач, каким-то образом проникающий глубже, чем самый яростный ливень.

Она видит так много.

Может быть, она плачет потому, что иначе ей просто некуда девать всю эту боль?

— В другой раз. Просто… — Я крепко зажмуриваюсь, и следующие слова срываются хриплым шёпотом. — Обними меня крепче. Убеди, что всё это настоящее.

Он молчит одно мгновение, а затем заключает меня в объятия, всей своей огромной силой давая именно то, что мне сейчас нужно; совсем рядом с тем местом, где закончился мой одинокий путь через равнины. Там, где я впервые нарушила своё обещание Фэллон, раскрыв объятия навстречу смерти и умоляя её забрать меня.

Любовь такой сокрушительной силы, что я почти могу поверить — она не исчезнет в тот самый миг, когда я снова усну.

Я ставлю кружку с водой на низкий столик, бросая взгляд..

Я ставлю кружку с водой на низкий столик, бросая взгляд на незнакомку, распростёртую на кушетке и почти полностью укрытую толстым чёрным пледом. Всё ещё без сознания после обморока, она дышит сквозь едва приоткрытые губы — розовые, как облака за окном, — и мой взгляд цепляется за веснушку, сидящую чуть выше чёткого изгиба верхней губы, немного справа.

Пожалуй, самое прекрасное, что я когда-либо видел. У кого бы то ни было.

Из-под густых волос выглядывает ухо — более вытянутое, чем у большинства фейри.

— Хм…

Я снова всматриваюсь в её бледную кожу и пылающие рыжие волосы. Черты настолько тонкие, что кажутся… нездешними.

— Чтоб меня… — бормочу я, замечая поразительное сходство с портретом, который висел в библиотеке нашего семейного дома до того, как всё пошло по пизде. Наверное, он всё ещё там. Хотя откуда мне знать.

Совпадение.

Наверняка.

Я чешу затылок и заставляю себя отвернуться.

Подойдя к заваленному обеденному столу, я хмуро смотрю на круглый камень, зажатый в металлическом держателе. Изогнутая над ним линза увеличивает тысячи крошечных рун, на вырезание которых ушли бы целые циклы.

И, чёрт возьми, понадобилась бы невероятно твёрдая рука.

Присвистнув, я замечаю десятки расколотых, разбитых и обугленных камней, разбросанных повсюду — каждый, похоже, встретил свою собственную, хотя и одинаково дерьмовую участь, — затем снова оглядываюсь через плечо на спящую незнакомку.

Интересно, чем она тут занимается.

Я перевожу взгляд на лестницу, неловко втиснутую в стену и ведущую к ещё одному люку, в который мне, пожалуй, не стоит лезть без разрешения. Одно дело — числиться в списке тех, кого Рейв хочет прикончить. Совсем другое — вывести из себя Руни, занятую своими экспериментами. Так недолго обзавестись лишней костью.

Или лишиться одной.

На кухне я поднимаю одну из многочисленных буханок и глубоко втягиваю её аромат, различая нотки баттермина, пряности соррин, гонг-ореха, чего-то сливочного…

Ничего себе.

Положив на стол один драб, я достаю кинжал Грима, отрезаю себе ломоть, затем поднимаю крышку с бруском золотистого масла. Такое делают только из жирного молока пушистых южных колков.

И это моя любимая вещь на свете.

Последний раз я ел его…

Ну…

До того, как всё пошло по пизде.

Я кладу на стол ещё один драб, щедро намазываю хлеб толстым слоем масла и откусываю большой кусок мягкого мякиша. Такое чувство, будто тебя со всей силы ударили по лицу сливочно-ореховым совершенством. Солоноватое масло с каждым жевком словно карамелизуется, согревая насыщенный вкус хлеба до чего-то совершенно непревзойдённого.

Вообще ничем.

Никогда.

Я стону, закатывая глаза…

Блядь.

Да.

Я выкладываю на стол ещё три драба и снова откусываю, на мгновение остановившись, чтобы пересчитать буханки.

Их больше тридцати.

Надеюсь, она не подмешала туда чего-нибудь, чтобы устроить массовую бойню среди иерархии. Очень похоже на то, что могли бы провернуть друзья Рейв…

Я пожимаю плечами и меняю ещё небольшое состояние на три дополнительных куска хлеба с маслом, решив, что это была бы не самая дерьмовая смерть.

Мы всё равно все обречены.

Подойдя к огромному проёму в стене, выходящему на юг, я замечаю Ленты Авроры, щекочущие горизонт и возвещающие приближение Дея. Набиваю рот хлебом и ставлю тарелку на каменный стол.

Кривоватый.

Будто его слепили наспех, выкрикнув пару команд