Адмирал моего сердца, или Жена по договору - Дарья Коваль

— Поворот на нос! — кричал кто-то. — Взять в деривацию!

— Затянуть штормовые! — перекрикивался другой. — Готовить орудия!

Кронпринц поднял руку, и та рука дрогнула. Я видела это. Он ненавидел собственную дрожь. За такую дрожь он выбил бы зубы у любого матроса. Он заставил себя улыбнуться, знакомой хищной улыбкой, как у зверя, который хочет показать, что всё ещё хозяин клетки.

— Пожалует муж? — процедил он, смотря на меня, — Тем лучше. Подарок ему понравится.

Я не ответила. Я не могла. Не потому, что было больно — потому, что было слишком много. Тепло метки перешло в жар, жар — в свет. Показалось, что под кожей что-то вспыхнуло на миг, как если бы расправили крылья Левый и Правый. Они — там, где их “не было”. Там, где он.

— Щиты! — снова взвился голос боевого мага.

Ответом была та же тишина. Только где-то в глубине, в самом теле корабля, тихо, почти ласково, треснуло дерево — как трещит под сапогом сухая ветка перед охотником. Море смеялось. Оно не смеётся громко — оно делает так, чтобы ты знал: всё уже решено.

Туман дрогнул снова. Из него вышел второй силуэт. “Бесстрашный”. За ним — третий: “Верный”. И “Грозовой Предел”, за которым всегда шёл низкий гул, будто над волнами гремел дальний гром. На рейях мелькали флажки сигналов. Я не видела, что именно они сигнализируют. Да мне и не нужно было. Их речь была для тех, кто должен сдвигать паруса и поворачивать рули. Для меня была другая речь: тяжёлый шаг моря, который становился на палубу арденнского корабля невидимой ногой.

Палач всё-таки опустил плеть. Не в меня — просто вниз, не выдержав своей собственной застывшей дуги. Кожа змеи упала на доски, как дохлая. Он медленно отступил на полшага, будто боялся спровоцировать что-то лишним касанием воздуха.

— Вернуть её вниз! — сорвался кронпринц. — Быстро!

Двое матросов дёрнулись ко мне — и остановились, как упёрлись в невидимую стену. Это не магия. Это страх. Тот, что сильнее чар: страх перед тем, что они не понимают.

Я подняла голову. Туман обнимал гардские корабли, как мать — взрослеющего сына, которого всё равно придётся отпустить на бой. И в этом белом свете, который не резал, а гладил, “Эсма” шла ровно, без суеты, как идёт человек, у которого за спиной — дом, а впереди — жена. Я не видела его. Но знала: он стоит у лееров, чуть наклонившись, ладонью — на метке, которая горячее его кожи. Знала это наверняка, потому что моя кожа горела там же, в том же ритме. Синхронно. В унисон.

Не буря. Возмездие.

Не по воле людей. По воле моря.

Я вдохнула — первый настоящий вдох за эти трое суток. Солёный, холодный. Чайки вдруг заголосили все сразу — будто кто-то распаковал их крики из мешка. Ветер вернулся — другой, с чужой стороны. Он пах воском, картами, кожей и далёким дымом кочегарок «Эсмы».

— Держаться! — выкрикнул кто-то.

Я улыбнулась — так тихо, что улыбку почувствовала только моя внутренняя тень.

Он здесь.

Я — не одна.

Флот Арденны готовился к бою. Штиль треснул не звуком — ударом. Первыми заговорили пушки “Эсмы”. Слитно, ровно, будто сердце огромного зверя толкнуло в грудь весь залив. Ответили “Бесстрашный”, “Верный”, “Грозовой Предел”, “Серебряный Галс” — рунные ядра, вспухая белыми огнями, рвались в воздухе, и тишина — та ледяная, вязкая — рухнула, как стекло. Ветер вернулся одним вдохом, как будто море вспомнило, как дышать, и взялось за дело войной.

Рёв. Скрежет. Солёная пыль. Ветра магов хватали гребни, свивали их в живые кнуты, что шлёпали по нашему борту, смывая с палубы кровь и смолу. Кронпринц заорал приказы, перекрывая канонаду, — и голос его сорвался на визг, когда первый залп “Эсмы” расплющил их носовую надстройку. Боевые маги у него за спиной вытянули ладони, поднимая щит, но вода не послушалась. Я прямо чувствовала, как солёные потоки отстраняются — не желая держать над ними купол.

Из-под киля корабля выросла воронка, и палуба ухнула — так, что у меня выбило весь воздух из груди. “Эсма” шла на абордаж. Я вернулась к столбу, к верёвкам на запястьях — к собственному телу, которое тряслось от усталости и жажды так, что казалось, кости звенят.

— Быстро! — рявкнул кронпринц. — Режь верёвки, уведи её вниз!

Но никто не успел. Палач швырнул плеть, как бросают ненужный инструмент, и рванул к лестнице. Матросы хватали оружие, кто-то споткнулся, сверзился за борт, и его крик глухо ударил о воду. Дым пополз низко, как зверь, которого пытались согнать с палубы — и не смогли. Мачта треснула, как кость. Мир превращался в хаос — настоящий, когда ничто не держится на месте, кроме моей спины о столб и ниточки тепла в запястье.

Я даже не сразу заметила, откуда летит. Не обычная стрела — тонкий, свистящий клинок заклятья: светящийся жалом и слишком прямой, чтобы быть человеческим. Он шёл… прямо мне в грудь.

Без колебаний. Без права на промах.

— Нет! — разрезал воздух голос.

Она успела. Выскочила из дыма, обогнула панику, ударилась плечом в меня. Закрывая. Нянюшка. Её взгляд на долю мгновения нашёл мой — любимый, обиженный, упрямый, знакомый до боли. И тут же последовал удар. Жар. Запах жжёной ткани и крови.

Её тело мягко осело мне на ноги.

Я закричала в первый раз не от боли. Имя сорвалось само, из самой глубины: то, которое в детстве звучит только ночью, когда страшно, и шепчется на ухо, чтобы не услышал никто. Крик разбился о канонаду и поглотился дымом.

Я попыталась опуститься к ней, но верёвки держали крепко. Слёзы пришли внезапно — острые, солёные, как вода вокруг. Нянюшка лежала странно ровно, как умеют лежать только мёртвые. Её ладонь ещё тёплая, её пальцы — в крови. Её последняя попытка искупить чужую и свою вину. Закрыла меня собой. Успела. А я… я даже “спасибо” не успела.

Грохот ударил по борту. Что-то тяжёлое с треском вцепилось в фальшборт, и палубу качнуло так, что из лёгких выбило остатки воздуха. Цепи абордажа. Гард здесь. Их крюки вцепились в планширы, и через дым на палубу полетели тёмно-синие силуэты. Кто-то что-то кричал. И море само вторило этим крикам, вспучиваясь, подталкивая “Эсму” ближе, как будто корабли были ладонями одного существа.

Аэдан…

Мой адмирал шёл через бой, как через раскрывшееся море: вода расступалась, люди расступались, пламя само глохло, когда он