Адмирал моего сердца, или Жена по договору - Дарья Коваль

— Помню.

Её голос дрожал, в нём рос ужас не к происходящему, а к воспоминанию, которое вдруг шевельнулось в ней самой.

— Что случилось перед этим?

Нянюшка побелела так, будто кровь покинула её в одно мгновение. Губы шевельнулись, но звука не было. Потом всё же выдохнула:

— Мы поднялись в твою спальню, и у меня закололо в груди. Перед глазами потемнело. Я… я упала. А когда очнулась — ты лежала рядом. Дыхание было еле-еле… и вдруг стало ровным. Совсем другим. Я подумала, чудо…

Что и требовалось доказать. У неё случился инфаркт. Настоящая Сиенна Анабель умерла в тот миг. А я пришла. Не случайно. Не по воле богов, а по воле последнего желания погибшей души мага жизни: спасти эту женщину.

— Я — чужая. Всего лишь похожа на неё внешне. Но уже не она, — произнесла я, чувствуя, как слова впиваются под кожу, как шрамы. — Я из другого мира. Если вам так легче — считайте, что вы оба уже спасли Сиенну Анабель. Я не она.

Сказав всё это, я хотела, чтобы герцог перестал смотреть на меня глазами, полными отчаяния. Хотела, чтобы нянюшка перестала глотать воздух, словно мир рушится только сейчас, а не тогда, когда она допустила это впервые. Хотела, чтобы хоть кто-то из нас троих смог выдохнуть.

Герцог и выдохнул. Глухо, будто вместе с воздухом вышло сердце. Он опустился на колени, не скрываясь за достоинством.

— Моя девочка… — сорвалось. — Что ты такое говоришь?..

Он плакал — не громко, не отчаянно, просто слёзы шли, как уставшие люди идут домой. И от этого мне стало хуже, чем от боли.

Нянюшка бросилась вперёд — не к нему, ко мне, но солдаты перехватили её. Она тянула руки, умоляла:

— Что бы ты сейчас ни сказала, это нас не спасёт. Просто отдай ему силу, девочка. Прошу. Пусть всё закончится, прошу!

Я не ответила.

Не могла. Слов не осталось.

Как и возможности.

Кронпринц сделал шаг ко мне, глядя сверху-вниз, с ленивым удовлетворением человека, который ломает игрушку.

— Какая трогательная сцена и какие интересные последствия обезвоживания, — произнёс он тихо, выдержал короткую паузу, а затем воздух разрезало его безжалостное: — Продолжай.

Последнее не мне уже сказал, конечно. Воздух натянулся. Плечи палача, его дыхание, блеск стальных колец на рукояти. Всё вокруг стало тише.

Но удара не последовало.

Мир — замер.

Ветер, который только что бил по флагам, вдруг лёг. Паруса безвольно опали. Доски перестали скрипеть. Даже солнце будто остыло.

Плеть застыла в воздухе — точно её поймала невидимая рука.

Кронпринц поднял голову.

— Что это за фокусы? — зло бросил он. — Щит!

Близстоящий к нему боевой маг шагнул вперёд, сомкнул пальцы, выдохнул слова, от которых обычно дрожит воздух.

Но ничего не произошло.

Заклинание рассыпалось, как пепел.

— Повтори! — сорвался кронпринц.

Маг повторил. Жилы на шее вздулись, пальцы побелели. Воздух дрожал — и тут же осел. Вода не слушалась.

Тишина стала плотной, как туман.

Я закрыла глаза — не от страха, чтобы услышать.

И услышала.

Не звук — дыхание. Не сверху, не снизу — со всех сторон. Глубокое, упрямое. Как если бы к борту прижался боком громадный зверь и просто… был.

Метка на запястье вспыхнула. Не светом — теплом. Волной, будто кто-то коснулся меня губами в то место, где лежит знак бесконечности. Тепло вошло под кожу, разошлось по руке к плечу, по ключицы — к горлу, и я вдохнула так глубоко, как будто всё это время дышала половиной лёгких.

Он.

Мысль, не мысль — узнавание. Как запах, по которому узнают дом, как шаг, по которому узнают своего в темноте.

Да. Он. Мой Аэдан.

— Ваше высочество! — один из матросов у борта ткнул пальцем вперёд, в серую линию горизонта. — Смотрите!

Там, где вода сливалась с небом, поднялось нечто белёсое. Не облако — слишком ровное, слишком низкое. Туман — но туман, который идёт. Плотный, как молоко в кувшине, с серебряной кромкой, будто кто-то провёл по его краю лезвием. Он не “плыл”, не “полз” — его как будто вели. И он шёл прямо на нас.

— Морские игрища, — презрительно отрезал кронпринц, но плечи едва заметно дёрнулись, выдавая нервозность. — Проверьте иллюзии!

Двое боевых магов развернулись к небу, третий — к воде, четвёртый — к горизонту. Воздух на миг ожил серебряной вязью знаков — и тут же погас, как мокрый фитиль. Пятый маг, самый молодой, попытался вскрыть туман “шпилем” — чистым резом, который выхватывает ложное, как игла вытягивает занозу. Шпиль ушёл в белёсую массу и… растворился, не оставив даже ряби.

— Это не иллюзия, — прошептал кто-то.

Кронпринц обернулся резко, как бьёт хлыст:

— Кого я слышу? Кто сказал?

Никто не ответил. Потому что уже не требовалось слов.

В тумане вырастали тени.

Один силуэт.

Второй. Третий.

Высокие, как собор. Нагруженные, как грозовое небо. Сначала — только мачты, как голые деревья в зимнем лесу. Потом — полотнища. Потом — чёрные линии реи. И, наконец, форштевни, резко вздымающиеся из воды, как носы зверей, у которых есть имена и слава.

Я не видела флага — ещё рано. Но тело знало раньше глаз. Метка отозвалась горячей болью и тем странным ощущением, когда плакать и смеяться хочется в один и тот же вдох. Кость ладони будто вспомнила его руку, кожа запястья — его поцелуй, а сердце… сердце сделало тройной удар и сбилось, как шаг у бегущего.

Он.

Он идёт.

— Это… — кронпринц не договорил. Губы его на миг лишились слов. Он будто не признал собственный голос, когда тот всё-таки вернулся: — Гард.

Слово прозвучало, как треск. Сухо. Больно.

Море на него не ответило. Море вообще никому не отвечало. Оно слушало только себя. И тех, кто умеет его слушать.

Я зажмурилась всего на миг. А когда вновь открыла глаза, то увидела, как туман распадается. Не расходится, нет — уступает. Как на балу расходятся гости, чтобы пропустить того, кто вошёл. Из прорези белого вышел нос — знакомый, как имя. Резной форштевень, мерцающий солью. Набегающая волна, которая не хлещет об дерево — обнимает. Мачта, чьи реи я могла бы перечислить во сне. И полные ветра резервные паруса, когда корабль идёт не просто быстро — когда корабль идёт за своим.

Эсма.

Я не сказала вслух. Но пальцы сами сжались, как будто я держала его ладонь. Плеть за моей спиной качнулась. Палач так и стоял с поднятой рукой, вытянутой линией из плеча, и не решался опустить её. Будто он тоже