Адмирал моего сердца, или Жена по договору - Дарья Коваль

Глава 31

Снаружи шумело море — не яростно, как прежде, а устало, будто ему тоже надоело глотать людскую боль. Оказывается, корабль кронпринца Арденны сопровождал целый флот. Волны шли ровно, одна за другой, и этот размеренный звук выводил из себя сильнее нового открытия, сильнее любых ударов и криков.

Меня вытащили из каюты под руки. Не грубо, но крепко — так, как вытаскивают вещь, а не человека. Сырые доски под босыми ступнями были холоднее камня, верёвки на запястьях резали кожу, но это было не самое страшное. Страшнее — то, что внутри всё давно сдалось, и оставалось лишь тело, которое всё ещё не хотело упасть. На палубе стояла серость: небо и море слились в одну глухую поверхность. Воздух был густым, как пар, будто перед бурей. Вся команда притихла — и это молчание звенело громче любого ветра. Меня поставили у мачты — той самой, на которой висел арденнский флаг. Туда же привязали меня. Верёвки скользнули по плечам, стиснули запястья, грудь, щиколотки. Корабль покачнулся, и я едва удержалась на ногах. Когда меня обвязывали, я думала не о боли. Я думала о том, что это уже четвёртый день. Что я не сломалась, хотя он этого хотел. Что жажда перестала быть пыткой и стала такой же частью меня, как способность дышать.

Кронпринц появился, как появляется холод: просто стал ближе. Его сапоги отбивали короткий ритм по палубе. Ни один матрос не осмелился поднять голову. Даже ветер не трепал его плащ — будто боялся. А я уже так устала, что давно растеряла весь страх. Он остановился напротив, и мир сузился до расстояния между нами — до этого метра, пропитанного солью и страхом.

— Дочь посла, — произнёс почти ласково наследник трона Арденны, и на этом его “дочь” у меня внутри что-то скрутилось. — Твои “нет” надоели. Без воды ты оказалась упрямей, чем я рассчитывал. Что ж. Будем учить иначе.

Я не ответила. Только посмотрела прямо. А он чуть склонил голову — как человек, любующийся редкой игрушкой, которую сейчас собирается сломать. Из-за его спины вырос палач — низкий, крепкий, плечи, как у отвала якоря. В мужских руках блеснуло чёрное — плеть: грубая, с толстой кожей, размокшей от ветра, с узкими запёкшимися следами на концах, будто поцелуи чужих спин прилипли и остались навсегда.

Где-то здесь липкий ледяной страх и впрямь вернулся…

Палач подошёл неторопливо. Покрутил рукоять — проверил вес. Встал так, чтобы ему удобно было бить. Мир сузился до этой дуги — от его плеча к моей спине. Я уткнулась лбом в шершавый столб и стиснула зубы.

Никаких слов. Никаких обещаний.

Только бы выдержать…

Не думать.

А если и думать, то только о нём. О моём.

Плеть взмахнула почти бесшумно. Воздух распахнулся…

Но удара не последовало.

Резкий крик прорезал палубу, как нож парусину:

— Нет! Не надо! Ваше высочество, вы же обещали!

Я вздрогнула. Голос был знаком до боли.

Нянюшка.

Она выбежала из-за спин стражи, без привычного чепчика, волосы выбились, глаза горели отчаянием. Бросилась к нему, чуть не упав, ухватилась за полы плаща:

— Вы же обещали! Клялись, что не причините ей вреда!

Кронпринц обернулся медленно, как человек, которого не стоит отвлекать во время игры. Губы его дрогнули в усмешке.

— Она сама виновата, — произнёс он лениво. — Не стоило меня злить.

Я не увидела её лица — только услышала, как у неё из груди вышел воздух: коротко, обожжённо. Вот тогда меня ударило. Ещё не плеть. Простая, колкая, как соль в ране, мысль: “Я здесь из-за неё”.

Всё-таки действительно из-за неё…

Из-за тех рук, что сейчас застряли в моей памяти, как те, что завязывали мне когда-то в детстве ленты в косы, грели молоко с мёдом, закрывали от кошмаров глаза. А ведь я ждала удара от кого угодно — от свекрови, от Луизы Байо, от баронессы Райхштадт, от императора… да от кого угодно! Но не от неё. Не от той, кому Сиенна Анабель доверяла до последней крошки хлеба, до последнего полусонного слова.

Горечь поднялась к горлу — густая, темнее крови, и я проглотила её молча, чтобы не вырвалось ничего лишнего.

Но то я. Она не умолкала ни на секунду.

— Ваше высочество, прошу, не надо! — повторяла нянюшка снова и снова.

Её голос рвался, как старое полотно. А он смотрел на неё с любопытством, как на насекомое, которое неожиданно заговорило.

— Обещания, — произнёс с лёгкой усмешкой кронпринц, — вещь удобная. Их можно давать. Можно и не держать.

Её пальцы дрогнули, губы задрожали. И вот тогда до неё тоже дошло. Я это услышала: не по словам — по тишине после них. Как ломается внутри что-то старое, как будто падает, звеня, миска — и никто не поднимает. Её дыхание сорвалось, и стало понятно: только сейчас нянюшка поняла, что её обманули. Но лично мне легче не стало. Я уже стояла привязанная — фактически её выбором, её руками, и даже этим её страхом.

И это ломало сильнее любой плети…

Верно говорят, больнее всего вам могут сделать лишь те, от кого вы этого не ждёте…

Кронпринц махнул рукой.

Палач занял исходное положение.

Плеть взвилась в воздухе и… обрушилась.

Удар пришёл как вспышка — свет белый и хрупкий. Тот, что бьёт изнутри. Кожа разошлась огнём. Звука не было — он пришёл потом, тонкой пульсацией где-то в рёбрах. Я вдохнула. Не закричала. Боль — как морская волна: если её перехватить дыханием, она отступит на полшага и вернётся всё равно, но уже по твоим правилам. По крайней мере, я старательно убеждала себя в этом снова и снова, пока та же боль разливалась горячим кругом по спине, тянулась к плечам, в кровь, в горло. Но я держалась. Не ради упрямства. Ради того, кто там, далеко, под этим же небом.

Раз уж я жена адмирала Великой армады Гарда, я обязана с достоинством выдержать и эту беду…

И пусть не только больно. Но и очень-очень страшно.

Особенно после того, как кронпринц Арденны подошёл ближе. Взял меня за подбородок, заставил поднять голову.

— Сломаются все, — прошептал он почти нежно. — Даже те, кто верит, что умеют терпеть.

Я смотрела ему в глаза и думала, как же ему самому будет страшно, когда он поймёт: не все.

То и придало сил…

Где-то рядом захлёбывалась всхлипами нянюшка, её плач перемешивался с шумом моря. Кто-то удерживал её, чтобы не бросилась снова. Я не знала, плачет ли она обо мне