Адмирал моего сердца, или Жена по договору - Дарья Коваль

Задача выполнена. Армада могла возвращаться в Гард.

Но не вернулась.

Адмирал не успел отдать соответствующий приказ. Едва вознамерился, как по разуму ударило — резко, как если бы палуба мигом ушла из-под ног. Под рубашкой обжёг острым колющим жаром медальон. Жар — родной, знакомый до боли. Даже слишком. Воздух на палубе мгновенно стал тяжёлым, как перед шквалом; шум моря провалился куда-то вниз, в гул корабельного брюха. Аэдан зажал диск в ладони, чувствуя, как металл пульсирует — не как вещь, как живая артерия. Закрыл глаза и, не тратя ни слова, отпустил себя в ту струю, где кровь зовёт кровь.

Тьма не приняла его сразу. Сначала ударил запах — смола и воск, золой шершавящий горло; потом — ощущение тесной шахты, по которой его тянет вверх, хотя тело всей кожей помнило палубу под ногами. И уже после — свет. Не холодный, не слепящий — тёплый, густой, как расплавленное золото в чаше. Этот свет не светил, а держал пространство, распирая чернильную пустоту.

В нём стояла вовсе не та, кого он ждал.

Леди Эсма казалась выточенной из того самого золота: ровная спина, неподвижные плечи, руки, сцепленные на уровне пояса — и крошечная дрожь в пальцах, которую он, к несчастью для них обоих, заметил. Он остановился в двух шагах. Внутри у него всё было натянуто, как такелаж в шторм: одна мысль вдоль позвоночника — только не сейчас, только не про неё.

— Здравствуй, мама, — произнёс он ровно.

Ровность далась ценой того, что челюсть свело. Эсма не опустила глаз, но чуть-чуть отвернула лицо — будто золотой свет резанул ей щёку.

— Здравствуй, сын, — сказала она не голосом леди Арвейн, чьё слово было всегда железом, а голосом женщины, которую жизнь научила называть беду по имени.

— Что-то случилось? — нахмурился Аэдан.

На этот раз заговаривать она не спешила. Но всё же произнесла:

— Твоя жена… пропала. И мы не можем её найти. В Градиньяне её нет.

Слова вошли в него тупо — как нож, воткнутый рукоятью. Сначала не больно. Сначала — пусто. Потом эта пустота хлынула, как ледяная вода за борт: с ног до головы.

— Что произошло?

— Служащие кухни видели, как она упала в обморок. Ей помогли выйти на свежий воздух. Потом она и та, что вырастила её, обе исчезли, — ответила леди Эсма.

— Когда? — спросил он сипло.

Прежде чем продолжить, она вдохнула, как человек, входящий в холодное море. Совсем неудивительно, учитывая, что…

— Почти сразу после твоего отъезда.

Он поднял голову. Свет резанул глаза. За рёбрами что-то ухнуло — слишком медленно для сердца, слишком тяжело для дыхания.

— И ты всё это время молчала?! — сорвалось.

И откликнулось в пустоте гулом, будто он крикнул в колодец.

Золото вокруг Эсмы колыхнулось. Она выдержала его взгляд — не как мать сына, а как человек, на чьём весу держатся стены.

— Ты был нужен там, где был, — сказала она сталью, знакомой с детства. — Я не хочу быть той, кто добавит тебе ошибок, когда на чаше весов стоит целая армада.

Он сжал медальон так, что костяшки побелели. В висках стучало — тем глухим, неторопливым боем, что всегда звучит перед тем, как человек примет решение, которое сделает его другим.

— Обе исчезли. И всё? Должен же остаться хоть какой-то след, — выдавил он.

— След был. Едва тёплый, но живой, — признала Эсма. — Я держала его, сколько могла, но он ушёл в море.

Пауза растянулась, стала тонкой, как канат на пределе. Где-то за гранью золотого света скрипнуло дерево — или это скрипнула его собственная грудь. И вдруг золотая маска на лице Эсмы дала трещину. Она шагнула на полшага ближе — жест, которого он не видел от неё, кажется, никогда. Руки по-прежнему сцеплены, пальцы по-прежнему неподвижны — только голос стал ниже:

— Император в курсе. Он разослал дозоры ко всем портам. Все переправы тоже перекрыты. Но след ушёл в море, и это всё же больше твоя стихия, чем его.

Он хотел ответить чем-то резким, жёстким — привычной для них обоих сталью, с учётом, что именно они должны были беречь Сиенну, и в итоге не сберегли. Но вместо этого вдохнул. Так, как он учил мальчишек на верхней реe: ровно, глубоко, будто наполняешь грудь ветром. Воздух вошёл со скрипом, но вошёл.

— Что-нибудь ещё? — спросил он уже тише.

Не обличая — проверяя фундамент.

— Мы оба знаем, кто забрал её, — сухо сказала Эсма, и в этой сухости плеснула кровь. — И я тебя очень прошу, не принимай скоропалительных решений. Император всё ещё против войны с Арденной.

Он прикрыл глаза на секунду. В этой секунде прожили сразу двое: адмирал и муж. Первый считал ветры, течения и расстояние до ближайшей лагуны, где можно укрыть корабль. Второй — пульс на собственном запястье, хрупкий и упрямый. Второй был громче.

— Я её найду, — сказал он просто.

— Я знаю, — ответила Эсма.

Золотой свет стал тускнеть — не потому, что она закрыла ментальную дверь. Он сам её закрыл. Разжал пальцы. Тьма сжалась, как вода под форштевнем, и ушла. Медальон снова стал всего лишь металлом — тяжёлым, горячим, реальным.

Аэдан Каин сделал вдох — уже настоящий, острый. Ветер обжёг лёгкие солью. Палуба вернулась под ноги, как будто за эти несколько мгновений корабль успел состариться на год. Адмирал не сразу понял, что до крови прокусил щёку: на языке солоновато.

Пальцы сами нашли брачную метку. Кожа под ней была теплее остальной ладони, как маленький уголь в очаге. Он пригладил рубашку, достал медальон поверх ткани. Закрыл глаза второй раз. Потянулся мысленно не к матери, к ней. Пошёл не шагом — касанием: как касаются воды, чтобы не спугнуть её лёгкий путь. Мир сузился до нити. Но нить не была пустой — она пружинила, как струна. Он послал по ней волна за волной — не слово, не образ, тепло. Ровно, как дышат через боль: вдох — я рядом, выдох — я иду.

Ответа не было. Но и глухой стены не стало.

Он открыл глаза, и в голове щёлкнуло — не как мысль, как переключённый рубильник. Плечи сами расправились, грудь стала шире, наполнившись новой порцией воздуха. Острие взгляда нашло линию горизонта и коснулось её точно, как клинок — жилы камня. Внутренний шторм улёгся не потому, что стал слабее, потому что получил курс. Курс на Арденну.