Адмирал моего сердца, или Жена по договору - Дарья Коваль

она колышется от каждого его шага. Он поставил кубок на край столешницы и просто посмотрел на меня. Смотрел долго. С интересом, почти с нежностью. Той нежностью, что звери испытывают к добыче, которую не хотят отпускать.

— Хочешь? — спросил ровно.

Я промолчала. Казалось, если открою рот, из него вытечет не голос, а песок.

— Всё ещё держишься, — продолжил наследник. — Я ожидал, что будешь стоять на коленях уже к вечеру первого. Забавно.

Он взял кубок, поднёс к лицу. Я видела каплю на кромке — прозрачную, совершенную. И видела, как отражается в ней тусклый иллюминатор и узкая полоска моего лица. Он сделал шаг ближе, и моя гордость сошла на нет, как пена. Я потянулась — совсем чуть-чуть, как тень, и тут же заставила себя отпрянуть. Нет. Нет.

— Пей, — сказал вдруг кронпринц и протянул.

Я подняла голову. Он улыбался — мягко, почти сочувственно. Рука дрогнула, и кубок качнулся. Я уже почувствовала прохладу на коже, когда он отнял ладонь и… развернул запястье.

Вода ушла на пол — тонкой быстрой полосой. Серебро пусто блеснуло. Он смотрел, как тёмные доски жадно впитывают влагу, как расползается пятно, и улыбался так, будто видел, как ломается что-то внутри меня. Может быть и в самом деле видел.

— Не сегодня, — произнёс он ласково. — Слишком рано.

Поставил пустой кубок и наклонился. Запах его кожи, металла, дорогого масла — всё это ударило мне в голову. Он не дотронулся. Но было ощущение, что дотронулся.

— На третий день, — пообещал его высочество злопамятный мстительный социопат. — Ты попросишь правильно. И скажешь “пожалуйста”. Всего два звука. Ты справишься, дочь посла.

Он ушёл. Кубок остался пустым. А я некоторое время просто смотрела на мокрое пятно. Оно темнело, сжималось, исчезало — как надежда. Потом я опустила ладонь на пол и коснулась влажного дерева пальцами. Подушечки впитали драгоценную прохладу — ровно на вздох. Я подвела пальцы к губам и лизнула, как зверёк. Солёная плесень, сырость, чужая кожа — мерзко, но я проглотила.

Жажда открывает в человеке такие двери, о существовании которых он прежде и не подозревал…

К вечеру второго дня всё стало ещё хуже. Начались видения. Они приходили волнами, как море, и так же отступали, оставляя после себя пустые раковины. Я снова была в белой палате. Не здесь — в другой, моей прошлой жизни. Трубки, свет, тень от жалюзи по стене. Нянюшка сидела у моих ног — чужая и своя: в старом фартуке, с мукой на пальцах, и гладила простыню, как когда-то гладила урну с прахом Его светлости.

«Прости, девочка» — причитала она.

Посол стоял у окна. Силуэт герцога Рэйес — твёрдый, как черта на карте.

«Я выбрал его, потому что он держит слово», — напомнил мне он.

Шепот шёл в такт стуку колёс по брусчатке. И прибою.

Я пыталась сказать всем им, что не держусь, что падаю, что не могу больше…

Но голос утонул в шуме ветра.

И вдруг — он. По-настоящему он. Не привидение. Не отражение. Мой Аэдан. Он сидел на полу возле моей лавки, облокотившись плечом о стену, и улыбался краем губ, как тогда, в бирюзовой гостиной.

«Жизнь моя…»

Я вытянула к нему руку — и рука прошла сквозь дым. Осталась только тёплая дрожь метки. Я ухватилась за неё, как за канат.

Держись! Держись! Держись!

А потом я снова проснулась…

Иногда тьма становилась такой густой, что я видела в ней Левого и Правого. Как будто они вернулись. Были совсем рядом, сложенные из тьмы, с гостеприимно распахнутыми крыльями. Они склоняли головы и смотрели — не глазами, а тенью. И я тянула к ним ладони, шептала имена. Но и они растворились, как туман над водой. И я опять одна — с качкой, с досками и со своей жаждой.

В этот момент я перестала недолюбливать и презирать кронпринца. Начала ненавидеть всю Арденну в целом…

На третий день я перестала считать вдохи. Они стали похожи друг на друга, как капли в море. Я лежала на боку, поджав колени, и слушала собственный пульс, как прибой. И в этот момент дверь снова открылась.

Кронпринц не улыбался. Лицо — ясное, чистое, как только-только наточенный нож. В руках — снова кубок. Он не стал тянуть. Подошёл близко, сел на край лавки так, что дерево жалобно скрипнуло. И поднял кубок к моим губам.

— Пей, — сказал тихо.

Я замерла. Всё внутри сжалось. Это могло быть милостью. Это могло быть проверкой. Это могло быть всем сразу. Я впилась взглядом в воду, в её гладь, где чуть дрожала тонкая полоска света.

И не двинулась.

— Три глотка, — произнёс наследник престола Арденны. — Ровно три. А потом я услышу твоё “да”. Справедливо?

Справедливо?

Ха.

Я даже не знала, что было бы реально справедливо.

Внутри меня боролись две силы. Одна — сжала горло, шептала: “Возьми. Пей. Ты умрёшь без этого, и тогда он точно победит”. Другая — расправила плечи, сказала: “Не попрошайничай. Не плати своей волей за тень воды. Не плати”.

Метка на запястье едва заметно толкнулась — и я поняла, где правда. Медленно отвернула лицо.

Кубок завис на полпути. Молчание стало длинным.

— Упрямая, — ухмыльнулся кронпринц. — Хорошо.

Резко развернул запястье и вылил воду мне на волосы, на щёки, на горло.

И какая же холодная оказалась эта вода!

Ледяная…

Холод ударил прямо в кожу, струйки потекли вниз. А он опять усмехнулся.

— Тебе идёт, — сказал, — отчаяние.

Кубок клацнул о столешницу. Наследник Арденны поднялся. На пороге задержался, словно вспоминая что-то. Повернул голову:

— Сегодня ночью ты всё же попросишь, — пообещал. — И не просто воды.

Он вышел. Засов снова лёг на место.

Я лежала, не двигаясь. Вода успела высохнуть и оставила соль на коже — липкую, колющую. Но мне было всё равно. Я смотрела в иллюминатор — узкую, почти призрачную полоску света, считая удары собственного сердца. Всё во мне стало жёстким. Даже мысли. Они больше не плавали, как водоросли, — тонули камнями.

Кронпринц вернулся, как и обещал, ночью.

Вошёл в полутень вместе со всем своим садистким спокойствием. За ним — тот же боевой маг. Клинка у них не было. Кубка тоже. Он лишь сел напротив и посмотрел долго, будто пытался запомнить каждую трещинку у меня на губах.

— Ну? — спросил он, наконец. — Говори.

Я и тогда промолчала.

— Проси, — напомнил.

Внутри что-то хрустнуло — не здоровье, не сила. Гордость. Та самая, которая всегда платит дороже всех. Она поднялась во мне, как прилив. Я сложила ладони,