Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня - Тахира Мафи

не может сдержаться и громко хохочет, – причем совершенно одна. – Он внимательно смотрит на меня. – Как это глупо. Правда, смело. Мне это нравится. Я всегда восхищался отвагой. Ну, как бы там ни было, я вызвал тебя сюда, чтобы хорошенько проучить своего сына. Мне очень хотелось убить тебя, – говорит он, начиная медленно прохаживаться по комнате. – И я предпочел сделать это в таком месте, чтобы он все видел сам. Война – штука грязная, – добавляет он, небрежно махнув рукой, – так что всегда легко запутаться, кого убили, и как убили, и кто именно убил, и так далее и тому подобное. Мне же хотелось, чтобы эта смерть стала по возможности простой и понятной. Чтобы до него наконец дошло, что такие привязанности, в конце концов, недопустимы. И я, как отец, обязан прекратить все это сам.

У меня во рту образовался тяжеленный камень, который я не в силах выплюнуть. Мне плохо, мне так плохо, мне очень плохо. Оказывается, этот человек гораздо страшнее, чем я могла себе представить.

Я начинаю говорить, но мой голос сейчас больше похож на хриплый шепот:

– Так почему бы вам вот так просто не убить меня?

Он колеблется, но потом начинает:

– Я и сам не знаю. Я понятия не имел, что ты окажешься такой прекрасной. Кажется, раньше сын не говорил мне, что ты настолько красива. А красоту всегда жалко убивать. – Он вздыхает. – Кроме того, ты удивила меня. Ты прибыла сюда точно по времени. Совершенно одна. Ты действительно решила пожертвовать собой, чтобы спасти этих бездарей, которые были настолько глупы, что позволили схватить себя.

Он набирает в легкие воздух.

– Может быть, мы могли бы оставить тебя себе. Если даже от тебя не было бы пользы, это было бы крайне занятно. – Он задумчиво наклоняет голову вбок. – Правда, при этом тебя пришлось бы забрать с собой в командный пункт стратегического назначения, потому что своему сыну я больше не доверяю. Я давал ему шанс проявить себя, но он не оправдал мои надежды.

– Спасибо за предложение, – заверяю я его, отчаянно сражаясь со змеями, извивающимися у меня в жилах, и стараясь не замечать вишневый сироп, капающий у меня с шеи. – Но я лучше из окна выброшусь.

Его смех напоминает мне звон сотни крохотных колокольчиков – такой он беззаботный и заразительный.

– Боже мой! – Он улыбается, такой счастливый и искренний. Качает головой. Потом поворачивается и зовет кого-то из соседней комнаты или их кухни, я точно не уверена. При этом он говорит: – Сынок, не зайдешь ли ты к нам?

Я плохо соображаю, но мне кажется, что бывают такие моменты, когда ты почти умираешь, или вот-вот взорвешься, или ты словно находишься на два метра под землей и тебе никак не отыскать выход, и вдруг кто-то в этот отчаянный момент льет тебе на волосы бензин и зажигает спичку.

Я чувствую, как все внутри меня загорается.

Уорнер тоже здесь.

Глава 35

Он появляется в двери как раз напротив того места, где стою я, и выглядит точно так же, как и в последний раз, когда я видела его. Золотистые волосы, идеальная кожа и очень яркие глаза цвета бледного изумруда. Удивительно красивое лицо, унаследованное, как я теперь поняла, от отца. У него настолько привлекательная внешность, что трудно поверить, будто такие люди существуют в реальной жизни. Все черты лица исключительно правильные, симметрия настолько очевидна, что оно практически оскорбительно в своем совершенстве. Никто не должен желать иметь такое лицо. Оно непременно приведет к проблемам, потому что везде должна быть компенсация, и если лицо настолько прекрасно, значит, не все остальное идеально.

Все это утрировано.

Слишком много информации для меня.

И это меня пугает.

Его цвета – черный, зеленый и золотой. Черный костюм идеально сидит на нем. Он стройный, но при этом мускулистый. Черный цвет прекрасно сочетается с накрахмаленной белой рубашкой, оттененной простым черным галстуком, затянутым на горле. Он стоит прямо, навытяжку. Для постороннего он может показаться чересчур импозантным. И это несмотря на то, что правая рука у него висит на перевязи. Это мальчишка, которого всегда учили быть мужчиной, который был лишен детства и самого понятия о детстве и беспечности. Он не осмеливается улыбнуться, его лоб не морщится от расстройства. Он научился скрывать свои эмоции, прятать их от мира и не доверять никому и никогда. И брать от жизни все, что ему хочется и что необходимо забрать. Все это я вижу ясно и отчетливо.

Но сейчас он кажется мне каким-то другим.

Он внимательно смотрит на меня, и это обезоруживает. Мне становится почему-то тревожно. Взгляд у него тяжелый, глаза неимоверной глубины. Его выражение полно чего-то такого, что я пока не желаю узнавать. Он смотрит на меня так, как будто я уже победила, как будто я выстрелила ему в сердце и сразила его, как будто я оставила его умирать после того, как он признался мне в любви, но я отказалась ему поверить, потому что это просто невозможно. Мне не хватает воздуха. Я начинаю задыхаться. В его выражении настоящая агония – эточто-то такое, нечто такое, то, чего я не ожидаю.

Я вижу разницу в нем. Я вижу, что именно изменилось.

Он даже не пытается скрыть свои эмоции от меня.

Мои легкие – самые настоящие лжецы. Они будто не могут расшириться и позволить мне похохотать от души, а пальцы почему-то сами собой шевелятся, как будто только и ждали все эти семнадцать лет возможности покинуть меня.

«Беги отсюда» – вот что кричат мне сейчас мои пальцы.

«Дыши», – напоминаю я сама себе.

Уорнер – ребенок. И сын. Уорнер-ребенок не зависит только от себя самого. У него есть отец, который сейчас преподаст ему незабываемый урок. Он убьет то, что Уорнер осмелился попросить у отца один-единственный раз за всю жизнь.

Уорнер-человек пугает меня больше всего.

Верховный главнокомандующий проявляет нетерпение.

– Присаживайся, – предлагает он сыну, указывая ему на кресла рядом с собой.

Уорнер молчит.

Он не сводит с меня глаз. С моего лица, с моего тела, со сбруи на моей груди. Его взгляд задерживается на моей шее, на тех отметинах, которые наверняка там остались после пальцев его отца. И я вижу, как движется ком на его горле, как ему трудно глотать. Но вот ему удается оторвать от меня взгляд, и он наконец проходит в комнату. Он так похож на своего отца. Я только что начинаю понимать это. Он напоминает его манерой держаться, походкой и даже своим пристрастием к идеальной гигиене. И все