Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

заговорила Грейс, и Джона невольно выпрямился, весь напрягся. – Не помню, как его звали. Одно время он казался мне милым, а потом вышло – урод моральный, да и только.

Джона сник. Какая же Грейс бестактная! Хоть бы учитывала, с кем говорит! Спроси ее кто-нибудь о Дэвиде – она бы несколько часов кряду рта не закрывала, не упустила бы ни единой папиной привычки, ни единой присказки, перечислила бы все его занятия, припомнила бы каждую шутку, каждое проявление заботливости. Как папа укладывал ее, маленькую, в постельку, подтыкал одеяльце; как он помогал ей, первокурснице, с обустройством – тащил дешевую икейскую кровать, приговаривал: «У меня этот пункт в отцовском контракте прописан».

– Ты, Джона, особо на мои данные не полагайся. Я была тогда во втором классе – что я могу помнить? И вообще, если у человека отец никчемный, это еще не значит, что сам человек…

– Плюс ты уж точно не спец по никчемным отцам.

– Ты прав.

Джона покосился на пустой бокал Грейс, перевел глаза на ее лицо:

– Слушай, ты ж вроде на юрфаке учишься?

Грейс промолчала.

– Если так, почему ты тогда живешь… ну… типа… в сарае?

Снова навернулись слезы, на сей раз – от стыда.

– Ты не обижайся, Грейс. Просто это как-то странно. Не мне судить, но…

– На самом деле нет никакого юрфака.

Сколько раз Грейс могла – и должна была – признаться! Теперь, огорошив Джону – единственного в семье, кто еще моложе и еще беспомощнее, чем она, – Грейс подсознательно оценила комизм ситуации. Сделала глубокий вдох и раскололась – жалкая, на грани срыва от тревоги, впервые за много месяцев в компании носителя тех же генов, что и у нее, – выпалила скороговоркой:

– Ни один универ меня не принял. Я всем врала – родителям, сестрам. Моя квартира и впрямь настоящий сарай. Я запуталась.

Джона смутился:

– Ни фига себе! Слушай, а как твои родители тобой гордятся! Только о тебе и говорят.

Грейс завязала соломинку в узел:

– Серьезно? Только обо мне и говорят – а сами вообще забыли, что я на свете живу?

– Да не кипятись ты. Они из твоей спальни сделали это, как его… святилище. Правда, постер «ТВ на Радио»[166] самую малость круче, чем постер «Кохид и Кэмбрия»[167].

Грейс покраснела:

– Мне было пятнадцать. – И, спохватившись, вспомнив про свою новую роль, добавила: – Напрягись, поройся в анналах памяти – может, вспомнишь, каково оно.

– Если серьезно, Грейс, твои считают тебя малявкой. Будто только и ждут: вот ты вернешься и Тамагочи воскресишь.

– В этом-то и проблема, по крайней мере отчасти. Меня не воспринимают как взрослого человека. Хуже того: отрицается сама вероятность, что когда-нибудь я вырасту. Результат – бардак в жизни.

– А я думаю, они тебя и твоих сестер очень любят и жалеют, что вы больше с ними вместе не живете, – сказал Джона. – По-моему, это супер.

Тут-то Грейс и разрыдалась. Джона, выждав секунд пятнадцать, пересел к ней поближе. Не сказать, чтобы ему легко давались утешения, но он старался – гладил Грейс по плечу, в свободной руке держа бесполезные салфетки. Наконец – не потому, что все слезы выплакала, а не желая усугублять огорчение Джона, – Грейс вытерла глаза и шмыгнула носом.

– Ты реально славный, Джона.

– Мне реально надо отлить, – отреагировал он извиняющимся тоном и вышел.

Грейс попыталась взять себя в руки. Проверила смартфон на предмет сообщений. Ни одного. Ни от кого. Набрала текст: «Новости есть? Я же волнуюсь!» – и отправила его Венди, Вайолет и Лизе.

– Слушай, Грейс. – Племянник возник за ее спиной. – Бармен к тебе неровно дышит.

– Что?

– Он меня спросил, кто я – брат твой младший, что ли?

– Понятно. Классика жанра. Девушка предположительно растает, если проявить интерес к ее братику или сестричке.

– Да? Ну не знаю. По-моему, он ничего. Иди поболтай с ним.

– Ладно тебе, Казанова, – фыркнула Грейс.

– Я здорово устал. Вернусь в твою квартиру. Обещаю тебя впустить, когда объявишься.

– Нет, каков хитрюга! Будто я уже согласилась!

На этих словах Грейс подняла глаза. Ирландец Люк, оказывается, наблюдал за ней. Удерживая ее взгляд, он чуть повел подбородком, и Грейс вспомнила, как они с Беном расстались, толком не сойдясь, и как предупредителен, как мил был с нею бармен. И она ему улыбнулась.

– Утром увидимся. – Джона выхватил ключи прямо у Грейс из ладони и скрылся прежде, чем она успела опомниться.

Тут же звякнул сообщением смартфон – Венди, причем в своем репертуаре: «Все нормально. Ложись в постель».

После таких слов смартфон отправился в карман, а Грейс – к барной стойке.

* * *

Надо бы позвонить кому-нибудь. Лучше всего Венди. Новости узнать. Да, но если новости плохие, придется же рассказывать Грейс. А это выше его сил.

Он не виноват. Или виноват? Грейс выразилась странно. «Не мог же ты подушек под дерево натаскать» – вот ее слова. Да что вообще случилось? Может такое быть, чтобы Джона мертвого от живого не отличил? Откуда ему знать, как бы выглядел мертвый Дэвид? Ох, Дэвид. Такой нелепый с этими своими псевдоотцовскими шуточками, такой зацикленный на дочерях. Похоже, он и впрямь получал удовольствие от компании Джоны. Как они вместе чинили душ в цокольном этаже! Как смотрели «Черных ястребов»! Дэвид его в жизни не простит. Ну то есть, если он умер, тут вообще без вариантов. Ну а если выживет – тем более. Ему ведь расскажут про похождения Джоны – угнал машину, домчал аж до Портленда, сговорил его младшенькую с барменом-ирландцем. Очуметь!

От стука в дверь он подскочил чуть ли не на целый фут[168]. Время – почти полночь, для Грейс рановато. С другой стороны, копы стучат куда решительнее. Джона, не выпуская из пальцев сырную нить, открыл дверь. На пороге стоял парень лет двадцати пяти. На нем была рубашка с символикой «Pearl Jam».

– Ну? – сказал Джона.

Словно не был в бегах, а совсем наоборот – с полным на то правом приехал в чужой город, обосновался в чужой квартире и вот – доедает чужой сыр.

– Я… я, наверно, адресом ошибся… – пробормотал пришелец. В следующий миг он скользнул взглядом поверх Джониного плеча. Оценил и фотографии на стене, и шторки, и свечки – короче, всю дребедень, посредством которой Грейс пыталась сгладить сходство своей квартиры с психбольницей. И спросил уже конкретно: – А где Грейс?

– Нету ее.

– Ты кто?

– А ты?

В этом аспекте Джона скучал по Лэтроп-хаусу: там можно было давать выход эмоциям, заявляя свои права на