Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

Что квартира пуста, Грейс поняла сразу. Сумку бросила, позвала Джону – и тут взгляд замер на кухонном столе. Три винные бутылки стоят кружком, будто подношение языческому божеству, будто стол – не стол, а жертвенник. В следующую секунду Грейс поняла: вино дорогое, тех марок, что пьют Вайолет и Венди. Не какой-нибудь «Ходнаппс Харвест». И постеры рядом приклеены, тоже три штуки. Почерк – неровный, подростковый. У Грейс волосы зашевелились. Чуть успокоилась она, только когда прочла:

«извини если что испортил хотел помочь»

«взял деньги из банки. обяз. верну»

«спасибо за ужин. бен вроде парень ничего – дж»

Нет, нет, нет. Грейс опять окликнула Джону – не иначе это розыгрыш.

«бен вроде парень ничего»

– Какого черта! – вырвалось у Грейс.

Разве мало она страдает? Где у Вселенной снисхождение?

Грейс влезла в старый папин свитер – «трофейный», один из тех, за которые у них с сестрами даже ссоры случались. Уселась на полу возле холодильника. Хмель еще не совсем выветрился.

Экранчик мобильника высветил три часа ночи. Значит, в Чикаго сейчас пять. Ну и пусть.

– Гусенок? – Голос Венди прозвучал с нехарактерной тревогой.

– При… – докончить двусложное слово «привет» Грейс не смогла – помешала дрожь в горле. – Джона приезжал. Только уже снова исчез. Я вернулась – никого. Я за папу волнуюсь. И я только что перепихнулась с одним ирландцем. Такое чувство, будто все… будто все к чертям летит. Я запуталась. И я ужас как далеко…

Ни стимула, ни сил сдерживать слезы больше не было – вот из глаз и хлынуло. Грейс заревела в голос, по интенсивности рыдания больше походили на рвоту.

– Грейси, блин! Что ты там сказала про Джону?

Грейс шумно втянула сопли:

– Джона… Он… заскочил ко мне.

– В Портленд?!

– А у меня что – в каждом штате недвижимость? В Портленд, конечно, куда же еще!

– Господи! Мы тут с ума сходим, а его в Орегон понесло! Он даже курсы вождения не окончил! И Лизину машину в хлам разбил – ты, наверно, знаешь.

– Нет, Венди, я впервые слышу про Лизину машину. Потому что никто не удосужился мне сообщить. Мне вообще никто ничего не сообщает. А Джону я не приглашала. Я его вообще до сегодняшнего дня в глаза не видела.

– Он в порядке?

– Ну… Он… он уже не у меня.

– Ничего не понимаю. Так он приезжал или как?

– Приезжал. А потом я домой возвращаюсь – его нет. Только вино осталось – три бутылки. И записка с извинениями.

– Он извиняется? За что?

– За то, что взял у меня наличные. И наверно, все испортил, и еще…

– В голове не укладывается. Ты что, позвонить не могла, когда он появился?

– А почему МНЕ никто из вас не позвонил? Вы там все вместе, а я торчу одна в такой дали! Вам плевать, что я волнуюсь за папу! Вы даже на мои эсэмэски не отвечаете! И всегда вы так. Всегда от меня дистанцируетесь. Вечно у вас «между нами, девочками». А я, блин, тоже – де-воч-ка!

– Грейси…

– Я с папой хочу поговорить, но не могу. Маме звонить боюсь – вдруг она скажет, что папа умер? Джона тоже за папу переживает, не меньше меня. Я переспала с парнем, которого едва знаю. А Джона другому парню, с которым у меня не сложилось, про это сказал – то есть я думаю, что сказал… – Грейс всхлипнула на вдохе. – Короче, все летит к чертям.

– Окей, Грейси. Все окей.

– Ничего не окей.

– Значит, будет окей.

Голос Венди зазвучал устало, интонации сделались почти как у мамы, – словом, Грейс склонялась к тому, чтобы поверить в грядущее благополучие.

– Слушай, Гусенок, а кто этот парень – ну, с которым у тебя было?

«У всех людей по одной матери и по одному отцу, а у нашей Грейс к отцу прилагается сразу четыре матери», – говаривал папа. В этой шутке была доля правды. С рождения за Грейс присматривали четыре особы женского пола – понукали, нянчили, забавляли, ласкали, обижали сверхопекой, подавляли «знанием жизни». А вот чтобы посвятить в свои женские тайны – этого не было. И про секс ей толком никто не рассказывал (правда, однажды мама вымучила что-то на тему «Заниматься сексом можно только с тем, кого очень сильно любишь»; католическая догма, полный отстой; Мэрилин говорила – сама себе не верила). Да еще Венди как-то обронила словечко «оргазмический». Грейс к ней пристала – объясни да объясни – и получила неудовлетворительный ответ: это, мол, «супер какой хороший». Теперь Грейс было неловко перед сестрой. Признаться в сексе со случайным партнером – вот стыд! Грейс считалась кем-то вроде хранительницы мира и согласия в семье. Вроде связующего звена для всех Соренсонов: живая визитная карточка, пухлощекий дипломатик, который прикидывается, будто не замечает семейной рождественской грызни. Не человек, а символ юности, невинности и неопытности, если и запятнанных горечью взрослости, то не фатально, а самую чуточку. По крайней мере, так было еще два часа назад. Ну или восемь месяцев назад – до тех пор, пока Грейс не сочинила, будто принята на юрфак. До тех пор, пока стилем ее жизни не сделалась ложь.

– Погоди. Ты что же… В смысле, кто этот парень? – допытывалась Венди. – Он с тобой порвал сразу после того, как…

В разговоре с любым другим человеком сестра употребила бы глагол «трахнул».

– Нет. Это два разных парня.

– Что там, черт возьми, происходит – на северо-западе тихоокеанского побережья?!

Грейс прыснула и поняла: вот, собственно, почему из трех сестер она выбрала для признания самую старшую.

– Ты… ты не пострадала, Грейси? В смысле, секс был… по обоюдному согласию? Господи… Тебя ведь не изнаси…

– Да, по обоюдному. Только, Венди, я теперь себя чувствую ужасно грязной. Видишь ли, я была… не совсем адекватна. Столько всего навалилось, я плохо соображала, потому что, когда долго живешь совсем одна, крыша едет. Границы стираются – что нормально, а что нет. Понимаешь, о чем я?

– Отлично понимаю, – мягко сказала сестра.

– Я вообще-то с кем попало ночи не провожу. В смысле, я не такая.

Венди молчала, и Грейс догадалась: она сейчас обидела сестру. Противопоставила ей себя, якобы чистенькую.

– То есть, Венди, я имела в виду… Прости.

– Оставь, Грейси. Расскажи-ка мне все по порядку.

Венди намеренно спустила Грейс с крючка, и Грейс этим, конечно, воспользовалась.

– Это был мой первый раз, – выдохнула она.

– Солнышко! – Венди говорила с нехарактерными для себя материнскими интонациями. – Теперь ясно, почему ты в растрепанных чувствах. – Раздался скрежет. – Не отключайся, слышишь? Я