Штормбрейкер - Ниша Дж. Тули

— Мне жаль, — хрипит он. — Это был единственный способ убедиться, что они не смогут последовать за нами.

Мы оба смотрим на дверь — неприметная стена скалы скрывает всё, что только что произошло.

И тут меня начинает трясти. Конечности дрожат, сердце колотится, я хватаюсь за грудь, мои легкие словно наливаются свинцом.

— Поэт, — шепчет Рук, валясь на спину. — Поэт, всё в порядке.

— Где город? — спрашиваю я. — Где Новый Манхэттен?

Я чувствую себя оторванной от мира, потерянной, словно я распадаюсь на части и дрейфую в пустоту.

Город и его барьеры были единственным, что я когда-либо знала.

— По ту сторону скал, — уверяет он меня. — Он там.

— Я когда-нибудь увижу его снова?

Он молчит какое-то время, а затем наконец отвечает:

— Скорее всего, нет.

Возможно, это самое честное, что он сказал мне за последнее время.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, склоняясь над ним. — Ты слишком сильно истекаешь кровью. Что нам делать? Тебе нужна помощь.

— Я… в порядке, — говорит он. — Мне просто нужна минута.

— Ты не в порядке! — кричу я. — Ты положил в сумку аптечку?

Я открываю ближайшую сумку и начинаю в ней рыться.

— В переднем кармане, — подсказывает Рук, и я лихорадочно ищу там.

Я открываю футляр и нахожу иглу с ниткой.

Затем я пристально смотрю на Рука.

— Ты вообще представляешь, что делаешь? — спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я с чопорной серьезностью. — Но ты чинил моего медведя, а теперь я чиню тебя.

— Небеса, я попал, — стонет он.

Я подползаю ближе и опускаюсь на колени. Поднимаю его рубашку, открывая пропитанные кровью повязки. Используя маленькие ножницы из набора, я разрезаю их, обнажая длинный порез на боку.

— Этот ублюдок, — говорю я, имея в виду Нокса. — Черт. Не стоит говорить плохо о мертвых.

— Не, уверен, с ним всё в порядке. Он как таракан, — говорит Рук.

Я не могу сдержать фырканье, которое вырывается из меня. — Это ужасно.

— Но ты рассмеялась.

Я качаю головой и беру из аптечки салфетки, чтобы очистить рану. Он лежит неподвижно; должно быть, больно чертовски сильно, но он не жалуется.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — прошу я. — То, чего никто не знает.

— Что именно?

— Ты обещал, что ты именно тот, кем назывался. Так расскажи что-нибудь, Рук, если это вообще твое настоящее имя.

Он морщится, когда я заканчиваю обработку раны, его губы сжимаются в тонкую линию, пока он глухо стонет.

Я качаю головой, разматываю нить и вдеваю её в иголку.

— Стерилизуй, — говорит Рук. — Виски.

Я достаю крошечный пузырек из набора и окунаю в него иглу.

— Выпей остальное, — приказываю я. — От боли.

Он бросает на меня скептический взгляд, но позволяет влить остатки ему в рот.

Затем я делаю глубокий вдох и изучаю порез. Он длиной в несколько дюймов и всё еще слегка кровоточит.

— История, — требую я. — Сейчас же.

— Когда ты стала такой властной? — спрашивает он, пока я прижимаю пальцы к его коже, пытаясь свести края раны вместе. Он стонет, поворачивая голову в сторону.

— Перестань вести себя как младенец, — говорю я, и он почти смеется. — Время историй. Начинай говорить.

— Ладно, — выдыхает он, когда я пронзаю его кожу иглой. — Мне было десять лет, и я боялся темноты.

— Ты чего-то боялся? Не верю.

Он усмехается, а затем делает резкий вдох, когда я протягиваю нить сквозь его кожу.

— Мама дала мне фонарик, — продолжает он. — Сказала, что он обладает магической силой.

Я улыбаюсь, слыша ностальгию в его голосе.

— Что если я щелкну им три раза, ничто страшное никогда не сможет войти в мою комнату.

Он кряхтит, пока я продолжаю шить, медленно закрывая разрез.

— Мои братья издевались бы надо мной до скончания времен, если бы узнали об этом, — говорит он. — Так что это всегда было нашим маленьким секретом. Когда она целовала меня на ночь, всегда напоминала щелкнуть им, если понадобится. Я хранил эту штуку годами, даже когда стал подростком. Перед тем как уехать из дома, я иногда всё еще пользовался им.

Я с трудом сглатываю, слыша, как его голос дрогнул.

Еще один стежок, и его грудь тяжело вздымается.

— Твоя мама звучит потрясающе, — говорю я.

— Она лучшая.

— Тебе очень повезло.

— Я знаю.

Я встречаюсь с ним взглядом и слегка улыбаюсь, прежде чем оценить свою работу. Не думаю, что получилось очень красиво, но, по крайней мере, рана стягивается. Тем не менее, ему явно больно, и мне нужно отвлечь его.

— Знаешь, — говорю я, продолжая работать, — теперь, когда я буду жить в Пустошах, у меня есть кое-какие требования.

— Да неужели? — спрашивает он. — И какие же?

— Я не буду спать в грязи. И не собираюсь обходиться без ванны дольше одного дня.

Он морщится, когда я снова протыкаю кожу иглой. — Звучит разумно.

— И я хочу, чтобы ужин подавали на настоящих тарелках с серебряными приборами. И хрустальные бокалы тоже.

— Я и не ожидал меньшего.

— Новая одежда. Большой гардероб. Еженедельные визиты к парикмахеру.

Он стонет, делает глубокий вдох. — Всё, что пожелаете, Ваше Высочество.

Наконец я заканчиваю, завязывая узелок. Затем закрываю рану свежей повязкой. Рук раскраснелся, его кожа горячая. Я шепчу проклятие, надеясь, что инфекция не успела начаться.

Я нахожу обезболивающее и заставляю его принять двойную дозу, пока его глаза медленно закрываются.

— Небеса, я чувствую себя как дерьмо, — говорит он хриплым голосом.

— Ты, черт возьми, не умрешь у меня, ты слышишь? — говорю я. — Ты должен мне ответы, и так легко ты не отделаешься.

— Черт, с этим влюбленным мальчишкой ты никогда так не разговаривала. Разве человек не может умереть спокойно?

Он прав. Я ведь никогда по-настоящему не сопротивлялась Ноксу, не так