Восторг гаргульи - Наоми Лукас

Вот только я не могу.

Закрывая глаза, я стискиваю зубы.

«Я могу обеспечить ее безопасность». Есть способы.

Я могу дать ей силу, наполнить ее.

‒ Послушай меня внимательно, Саммер…

Хоть я и не чувствую поблизости своего демона, я знаю, что он недалеко.

‒ Никогда больше не произноси мое имя вслух. Никогда не шепчи это в темноту, не ощущай вкуса на языке. Это священно. Мое имя ‒ это не просто прозвище, ‒ это весь я. Многие стремились узнать его, и они ищут его до сих пор хотя бы для того, чтобы ухватиться за власть, которой им не позволено обладать. Есть тот, кому нужно мое имя, чтобы быть свободным. Тот, кто сделает все, чтобы получить это. Он причинит тебе боль, если ты доберешься до меня. Он никогда не должен узнать, ‒ предупреждаю я. ‒ Ты никогда не должна никому рассказывать обо мне. Это для твоей безопасности.

Она не откладывает палку, хотя я вижу, что она слушает, улавливая каждое мое слово.

Ее брови хмурятся.

‒ Я не понимаю.

‒ Обещай мне, что не будешь делиться тем, что узнала, с другими.

‒ Я...

‒ Обещай мне!

Саммер дергается.

‒ Я обещаю. Обещаю!

Я делаю шаг назад, давая ей немного пространства.

‒ Хорошо.

Она с любопытством наблюдает за мной, отстраняясь от стены.

‒ Я… я в опасности?

‒ Да.

‒ Тогда верни свое имя! Я не просила об этом. Сотри это из моей памяти!

‒ Что сделано, то сделано, ‒ рычу я, обиженный тем, что она хочет так скоро меня забыть.

По комнате разносится звон, пугая нас обоих. Я поворачиваюсь, расправляя крылья в защитную арку и обнажая клыки.

Звук поднимается от Саммер. Я выпрямляюсь, когда она достает из кармана шумную вещь ‒ устройство связи, сотовый телефон.

Глава 8

Непоколебимая горгулья

Саммер

Моя рука дрожит, когда я проверяю телефон. Это папа. Взглянув на горгулью, наши взгляды соединяются. Он не останавливает меня, когда я отвечаю на звонок, мое сердце колотится в груди.

‒ Саммер, как дела дома? ‒ спрашивает он.

Я в ужасе. Я охвачена трепетом. В моей комнате находится настоящая горгулья, та самая горгулья, которая должна была бы агрессивно присесть за прилавком в музее. Та самая горгулья, которую я видела тысячу раз за свою жизнь.

Теперь он в моей комнате, и он… живой.

‒ Все в порядке.

Все не в порядке. Совсем не хорошо!

‒ Хорошо, потому что нам с мамой нужно, чтобы ты нас забрала. Какой-то придурок в больнице порезал кучу автомобильных покрышек, и наши тоже. Этот город катится в ад.

Я изо всех сил пытаюсь понять, что он говорит. Пожар, сбежавшие преступники, а теперь и порезанные шины? Элмстич ‒ тихий, сонный городок, и такой поворот событий ему не подходит.

Не говоря уже о том, что в моей комнате еще есть горгулья.

И я говорила с этим, с ним ‒ Зуриэлем. Имя, которое я не выдумала. Имя, которое опасно знать. Я пытаюсь выбросить его имя из головы. Как можно не думать об этом?

Так что да, «попасть в ад» кажется верным.

‒ Саммер? ‒ подсказывает папа.

Горгулья пристально смотрит на меня, наблюдая за каждым моим движением и, без сомнения, прислушиваясь к каждому слову. Я подозреваю, что он предпочел бы, чтобы я сказал папе «нет». Он не знает, что рассказ отцу того, что он не хочет слышать, вызовет у него подозрения. И как ни странно, я не хочу, чтобы в этом участвовал мой отец. Дробовик не решит моих проблем.

Мои глаза перемещаются к выходу и видят мой шанс. Выход из этого угла и за пределы моей комнаты.

Зуриэль позволил мне взять трубку, и он не напал на меня ‒ по крайней мере, на самом деле, ‒ если у него есть планы причинить мне вред, то он все делает неправильно.

‒ Я скоро буду, ‒ отвечаю я, прежде чем папа почувствует необходимость подсказать мне еще раз. ‒ Увидимся там.

Я кладу трубку.

Горгулья рычит, скаля зубы, загоняя меня обратно в угол.

‒ Останься со мной. Нам есть, о чем поговорить. Это наша первая ночь вместе.

Наша первая ночь? Будет больше? Моя грудь яростно расширяется и сжимается.

Он так близко ко мне, наполняя мои легкие своим огнем. От него исходит столько тепла, словно в этом углу возвели невидимую сауну. Взволнованная и потная, я задыхаюсь. Мои щеки пылают жаром, и я сглатываю, внезапно испытывая жажду. Мне некомфортно так близко к нему или к любому человеку ‒ мужчине ‒ я не знаю.

Часть меня все еще думает, что это розыгрыш, и вот-вот он начнет смеяться, сдернув маску и показав себя.

Я не знаю, откуда я знаю его имя. Оно только появилось.

Я прижимаю трость ближе. Мой телефон звонит, снова пугая меня, и я смотрю на экран, моя рука сжимает корпус мертвой хваткой. Папа прислал сообщение.

Крылья Зуриэля расправляются, и становится ясно, что он не хочет, чтобы я уходила. Он может оставить меня здесь, если захочет, это было бы так легко. Он огромен. Ему даже не пришлось бы поднимать руку ‒ одни только его крылья могли бы поймать меня в ловушку.

Мы смотрим друг на друга. Как мы это делали во сне.

Он опускает свои темные глаза первым. Они с любопытством скользят по моему телу. Моя кожа покалывает, а лоб покрывается потом, когда я смотрю на его толстые изогнутые рога, широкие заостренные уши и длинные темно-синие волосы, заканчивающиеся на его мускулистой груди. С каждым вдохом его мускулистый пресс меняется.

Я слышу щелчок, и мой взгляд падает на его ноги. Они такие же, как музейная статуя, широкие и когтистые. Это когти издают щелкающий звук, стучат по деревянному полу, когда его тонкий хвост напрягается рядом.

Когда я поднимаю взгляд, он смотрит на меня.

Я снова зацикливаюсь на его гладком паху. Куда, черт возьми, делся его член?

Устрица карабкается по ступенькам, привлекая наше внимание. Он видит Зуриэля и мурлычет. Мурлычет! Кот предает меня, обвивая ноги Зуриэля. Горгулья не отвечает, возвращая мне пристальный взгляд.

Я прижимаюсь к стене.

‒ Значит, ты можешь защитить меня…

Боже, почему я говорю с