Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

ты все равно что чертов труп. Отец Гримсби много лет пытался сделать так, чтобы ты забеременела, но, между нами говоря, у этого старого ублюдка не осталось ни одного приличного сперматозоида. Не понимаю, почему он не рассказал нам о тебе раньше. Кажется, ты… — Он проводит языком по моей щеке, затем склоняется к моему уху, прежде чем продолжить, — Ты — его маленький грязный секрет, не так ли?

У меня мурашки бегут по коже, и я в равной степени напугана и полностью опустошена.

— Знаешь, ты, должно быть, нравишься ему, — говорит Джереми, все еще стоя передо мной на одном колене. Он переводит взгляд с меня на местечко между ног, и я напоминаю себе, что любая форма возмездия ничем хорошим для меня не закончится. — Потому что он позволяет тебе брить свою киску. Или ты позволяешь ему делать это за тебя? — спрашивает он, и в его голосе слышится голод, когда он продолжает смотреть на меня.

Отец говорит, что так я выгляжу лучше, и я никогда не возражала, чтобы он меня брил. Когда я выполняю его просьбу, он относится ко мне лучше, и, честно говоря, то, что со мной происходит, их не касается. Они мне не друзья. Они не добрые. Раньше я думала, что Отец заботится обо мне, даже если он не всегда знал, как это показать. Но эта мысль и любые другие приятные чувства, которые я испытывала к нему на протяжении многих лет, умерли в тот момент, когда он ушел от меня, оставив одну и беззащитную с этими животными. Мне никогда не приходило в голову, что боль, которую он причинил мне, была преднамеренной, не говоря уже о том, что он хотел, чтобы я забеременела. Как мне забеременеть? Если бы он сказал мне, я могла бы попытаться. Я бы сделала все, чтобы предотвратить эту ночь.

— Ты знаешь, где находишься, Голубка? — спрашивает Джереми, но я остаюсь невозмутимой, стараясь придать своему лицу как можно больше ненависти и безразличия. Когда я не отвечаю, он продолжает:

— Это место — ад, и единственный выход для тебя — смерть

Я хмурю брови. Все, что я знала об этом месте, мой дом, океан, не может быть Адом.

— Это Атлантара. Место, где такие, как мы, либо рождаются, либо крадутся из семей, либо продаются, — говорит Фалон, и я громко ахаю, а затем быстро закрываю рот, прежде чем кто-нибудь из них прокомментирует это.

Это невозможно.

Бог, возможно, и проигнорировал кое-что из того, что произошло здесь в последнее время, но он ни за что не допустил бы, чтобы кого-то украли или, что еще хуже, продали.

— Никакой реакции? — Джереми усмехается, глядя на меня снизу вверх. — Здесь сотни таких людей, как ты.

От этой информации у меня перехватывает дыхание.

Сотни.

Почему?

Что отец делает с сотнями таких людей, как я?

Он лжет.

Отец ни за что не сделал бы ничего подобного. И если это правда, то то, что они мне все это рассказывают, может означать только одно из двух. Я не проживу достаточно долго, чтобы рассказать кому-нибудь, или отец сказал им, что я не разговариваю, поэтому сохраню их секреты в тайне.

— Она идет по нисходящей, — поет Фалон, улыбаясь и нежно проводя пальцем по моему лицу там, где несколько мгновений назад был его язык. Меня от этого только тошнит.

— Настоящая загадка в том, почему он все эти годы держал тебя здесь, внизу, а не наверху, с остальными. — Говорит один из них, но я не знаю, кто именно, потому что у меня в голове все перемешалось.

Остальные?

Они пленники?

Я пленница?

Я в полном замешательстве.

Такое ощущение, что они пробираются в мой разум.

Я не могу им этого позволить.

Острая боль в ухе от зубов Фалона отвлекает меня от моих противоречивых мыслей, когда он проводит губами от моего уха вниз к груди, оставляя за собой дорожки слюны и крови, прежде чем обхватить губами мой сосок. В ответ он твердеет, и я молча проклинаю себя.

— Ты видишь это, Джереми? Этой маленькой грязной шлюшке нравится чувствовать мой язык, — ухмыляется Фалон.

Меня наказывают.

Бог увидел, как я спасла того мужчину сегодня, и каким-то образом рассказал отцу. Это все моя вина, и теперь он ненавидит меня.

— Давай посмотрим, как она отреагирует на меня, — говорит Джереми, стоя у моих ног, сжимая мои бедра, чтобы я не упала, и, сделав еще один вдох, обхватывает ртом мою сердцевину, а затем проникает в меня языком.

Я сдерживаю крик, когда его пальцы впиваются в раны на моем боку, все еще свежие после жестокости отца прошлой ночью. Фалон оттаскивает меня от стены и прижимает к Джереми, все еще держа мою плоть у себя во рту, а затем устраивается позади меня. Его твердый член прижимается к моей обнаженной заднице сквозь ткань его одежды, и я просто хочу умереть. Я хочу увидеть свою маму. Я не знаю, что я сделала не так. Я закрываю глаза, отказываясь открывать их снова. Я и представить себе не могла, что когда-нибудь захочу, чтобы отец привез сюда Урсу. Я могу это сделать, говорю я себе. Потому что, если я этого не сделаю, они найдут моего незнакомца.

Не издавай ни звука. Они не заслуживают того, чтобы слышать мой голос.

Они не заслуживают меня.

Я знаю, что любая реакция, которую я им сейчас даю, особенно реакция, вызванная болью или унижением, только подтолкнет их к тому, чтобы причинить мне еще большую боль.

Я не буду кричать.

Я не буду реагировать.

Я буду просто … существовать.

Пока они не закончат со мной.

Глава 9

Иезекииль

Тихий шепот окружает меня, вырывая из сна без сновидений. Я резко просыпаюсь. Мое сердце бешено колотится в груди, а мир вокруг меня то появляется, то исчезает из поля зрения. В голове стучит, и от слишком быстрого движения возникает жгучее, колющее ощущение, проникающее глубоко в череп.

Где я, черт возьми, нахожусь?

Мое тело болит и горит, как будто я попал в яму с зазубренными лезвиями или что-то в этом роде. Внимание, спойлер, лезвия одерживают победу. Мои руки тяжелеют, когда я пытаюсь ими пошевелить, и каждый мускул кричит в знак протеста, но я преодолеваю это, хватаясь за гребаную ясность. Я обхватываю себя руками, чтобы поддержать сломанные ребра, и мне удается принять вертикальное положение. Меня охватывает смятение, прежде чем я внезапно осознаю, что цепи впиваются