Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

Буря.

Волны, которые грозили утянуть меня в воду.

Она.

Мои глаза сухие, но я все равно заставляю себя открыть их, быстро моргая, чтобы избавиться от жжения. Я ни черта не вижу в темноте, но это все равно не мешает мне искать ее. Мой желудок урчит от голода, и я задаюсь вопросом, как долго я был без сознания.

Часы?

Дни?

Я ощущаю знакомую тяжесть своего кольца с печаткой, но его, черт возьми, давно нет. Вот и все, что нужно для отслеживания. Без этого кольца я практически невидим. Титан подумает, что я мертв, и если бы Спенсер не выбросил меня за борт, это действительно было бы так. И все же, каким-то образом, я оказался здесь, и я еще не решил, является ли мое пребывание здесь каким-то благословением или большим, блять, несчастьем. Я уверен, что скоро это выясню.

— Говори! Или мы заставим тебя кричать! — глубокий, громкий и хриплый мужской голос прорезает тишину, и мое тело замирает.

Там слышаться и другие.

Я закрываю глаза, чтобы не слышать плеск волн, и сосредотачиваюсь на наступившей тишине, надеясь уловить хоть какой-нибудь звук, который мог бы подсказать мне, что, черт возьми, на самом деле происходит. Я слишком далеко, но, судя по эху, там не один мужчина. Их голоса звучат приглушенно, что говорит мне о том, что они, вероятно, находятся по другую сторону каменной стены позади меня. Я не настолько глуп, чтобы звать на помощь, потому что мне просто повезло, что кто бы там ни был, он ест таких людей, как я, на завтрак, а я, черт возьми, не в той форме, чтобы играть, ни сегодня, ни, вероятно, завтра тоже.

Проходит долгое мгновение, прежде чем по пещере разносится душераздирающий крик женщины, сопровождаемый мужским смехом. Паника разливается по моим венам, и каждый волосок на моем теле встает дыбом.

Она все еще кричит.

Что, черт возьми, они с ней делают?

Каждая моя мысль захвачена, и у меня мурашки бегут по коже от беспокойства, когда она плачет, нет, вопит, от гребаных пыток, которым они ее подвергают.

Это она.

Я просто знаю, что это так.

Мои мышцы напрягаются, а челюсти сжимаются. Боль в ребрах отступает на второй план, и все рациональные размышления отбрасываются на второй план, когда я пытаюсь встать. Ноги подкашиваются, и я натыкаюсь спиной на стену, с тошнотворным стуком ударяясь о холодную поверхность. Боль почти ослепляет.

Давай, черт возьми! Двигайся, мать твою!

Я срываю с себя то, что раньше было моей рубашкой, ткань задевает порезы, и кровь мгновенно стекает по моему телу.

Давай, черт возьми, Иезекииль.

Изо всех сил, на которые я способен, я дергаю цепи, надеясь, что они достаточно хрупкие, чтобы я смог их разорвать и тем самым увеличить свои шансы найти ее. Спасти ее. Потому что она спасла меня. Она все еще кричит, черт возьми. Кожа под кандалами начинает рваться, но я продолжаю пытаться, мои пальцы скользят от крови.

— Он, черт возьми, не спасет тебя! Неужели ты не понимаешь? Никто не спасет! — другой голос гремит и отдается эхом вокруг меня.

Они издеваются над ней. Мучают ее. Я почти рычу, мое тело сотрясается от усилий, когда я пытаюсь освободиться, каждое движение посылает волны боли по всему телу. Это, черт возьми, невозможно. Я не в той форме, чтобы играть в «Спасти девицу в беде», но я бы испытал каждую каплю боли заново, в десятикратном размере, если бы только мог вырваться на свободу и попытаться. Кто бы ни сказал ей, что он не придет, чтобы спасти ее, он был прав, и эта мысль острее, чем кандалы, впивающиеся в мои разбитые, кровоточащие запястья.

Страх.

Боль.

Пустота.

Я слышу все это в ее криках.

Боль — это язык, который я выучил, когда был ребенком, и мне кажется, что она обращается непосредственно ко мне.

Что они с ней делают?

Отчаяние, беспомощность, она кричит во всю глотку, а они смеются, издеваясь над ее ужасом.

Потом ничего.

Тишина.

Это плохо.

Они что, убили ее?

Клянусь Богом, если я выберусь из этой чертовой дыры, они все будут мертвы.

— Это настоящая Атлантара!

Что?

Ни за что на свете.

У меня голова идет кругом, каждая мысль сбивает с толку еще больше, чем предыдущая, пока я пытаюсь понять, что, черт возьми, только что было сказано. Разговоры с Валери заполняют мой разум.

Атлантара.

Это оно.

Именно здесь Чарльз руководил всей своей операцией. Это чертовски гениально. Где-то на этом острове обязательно должен быть какой-то порт или причал для перевозки грузов. Поскольку океан отделяет это место от остального мира, оно почти так же неприкосновенно, как и "The Royal". Он мог бы переправить сюда кого угодно и что угодно, и никто бы и глазом не моргнул.

Все это может означать только одно: я только что приземлился на гребаной игровой площадке дьявола, а прекрасная сирена, которая спасла меня, если она еще жива, попала в большие неприятности. Странное чувство возникает у меня в груди, и мой желудок сжимается от осознания того, что кто-то причинил ей боль, и очень сильную. Она спасла меня. Да, она заковала меня в цепи, но это не делает нас врагами. Проблема в том, что, спасая меня, она, возможно, только что подписала себе смертный приговор.

Глава 10

Иезекииля

Тремя годами ранее

Горе похоже на постоянную тихую боль, которая поселяется глубоко в вашей груди, вплетая ее в суть вашего существа. Это суть того, кто вы есть, прежде чем, наконец, полностью завладеть вами и поглотить. И прямо сейчас горе — это единственное слово, которое я могу подобрать, чтобы описать то, что я чувствую, когда смотрю на обнаженную женщину, привязанную для меня на огромной кровати. Только я скорблю не о ней. Хотя, отчасти, я так себя чувствую из-за того, что собираюсь с ней сделать.

Человек, которого я оплакиваю, — это я сам.

Человек, которым я был раньше.

Мужчина, с которым до прошлого года я был счастлив, учитывая все обстоятельства. Потому что после сегодняшнего вечера пути к нему больше не будет. Всякая надежда на счастье, которая у меня была, давно испарилась. Все, кто наблюдает за происходящим по ту сторону мигающей красной лампочки на видеокамере в углу этого пентхауса, увидят это.

— Ты готов,