Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

Я готовлюсь к любому наказанию, которое последует, но вместо этого он понимает намек, выражение его лица меняется, прежде чем он быстро отрывается от меня, с резким вздохом прижимается спиной к стене, пытаясь удержаться сидя.

— Я… прости. Прости меня. Я, э-э, должно быть, задремал.

«Задремал» — это еще мягко сказано.

Его взгляд скользит по мне, прежде чем опуститься на остальную часть моего тела, и я понимаю, что все еще лежу на земле. Я поднимаюсь на ноги, затем делаю шаг назад, глядя на него сверху вниз. На мгновение мой взгляд задерживается на нем, а он в ужасе смотрит на меня в ответ. Я изо всех сил стараюсь не повернуться и не уйти, просто чтобы избежать сокрушительной тяжести его очевидного разочарования при виде моего тела. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного. Я не совсем понимаю, что это за чувство на самом деле. Интересно, это тот стыд, о котором всегда говорит Отец?

— Что они с тобой сделали? — его голос звучит еще хуже, чем взгляд, которым он меня одаривает, и от этого каждый больной мускул в моем теле напрягается. Пауки в моей груди снова начинают танцевать, вызывая дрожь беспокойства по спине.

Ему нужно поесть. Ему нужно что-нибудь выпить, и побыстрее.

Я беру бутылку с водой, подношу ее к его лицу и осторожно встряхиваю. Наконец он берет ее, и я отступаю на шаг, стараясь держаться как можно дальше, чтобы он не смог до меня дотянуться. Есть большая вероятность, что он начинает терять самообладание, но, надеюсь, как только он получит немного пищи в свой организм, он возьмет себя в руки.

Большую часть утра я провела у скал, кончики моих пальцев онемели от того, что я скребла и копалась в мелких заводях, собирая всех моллюсков, которых могла найти, и все это для того, чтобы он мог поесть.

Идея поделиться тем, что дал мне отец, была плохо продумана. Купание только испортило бы еду, а единственный способ выбраться из моей пещеры — это плыть. Или через отцовскую калитку, но он запирает ее за собой, когда уходит, и, несмотря на все мои попытки, я никак не могу прорваться через нее. Пока что ему придется довольствоваться крошечными, упрямыми существами из раковин, которых я собрала.

Глава 12

Иезекииль

Я ставлю опустевшую бутылку с водой на землю рядом с собой, мой взгляд задерживается на женщине, моей похитительнице, которая стоит достаточно далеко, чтобы я не мог причинить ей боль.

Не то чтобы я когда-либо пытался это сделать, но она этого не знает.

Она защищает себя. Она научилась выживать в мире, полном коррупции и жестокости, и понятия не имеет, что это у нас общее.

Она жива.

Это все, о чем я могу думать, когда голод, терзающий мои внутренности, исчезает, я сосредотачиваюсь только на ней. Я целыми днями думал, что она умерла из-за меня, потому что спасла меня. Мучая себя воспоминаниями о ее мучительных криках и навязчивой тишине, которая наступила в тот момент, когда они прекратились.

Я умолял, безнадежно умоляя призрака в небе подать знак, что она все еще жива, хотя бы для того, чтобы он дал мне надежду на то, что у меня все еще есть шанс спасти ее. Я ничего не слышал из-за грохота приливов и ветра, завывающего в расщелинах скал, пока, наконец, усталость от того, что я не спал бог знает сколько времени, не свалила меня с ног.

Я не услышал, как она подошла, и уж тем более не заметил, что она пыталась меня разбудить.

Я собрал все воедино, как только достаточно проснулся и пришел в себя, осознав, в каком положении она оказалась из-за меня.

Нет. Не думай об этом.

Она стоит пугающе неподвижно, застыв под моим пристальным взглядом, а я безуспешно пытаюсь скрыть гнев и отвращение, подступающие к горлу, заставляя меня заговорить раньше, чем я успею подумать.

— Я слышал их, — выдыхаю я, прочищая горло, прежде чем продолжить, — что они с тобой сделали. Я имею в виду твою боль. Я знал, что это ты, я просто…

Я сбиваюсь. Голос у меня хриплый, но глаза прикованы к окровавленным и обожженным распятием, глубоко врезавшимся в ее хрупкую, нежную кожу.

Они будут мертвы, ублюдки.

Ее аквамариновые глаза, которые при дневном свете становятся еще ярче, смотрят в мои, но в них нет понимания. Только растерянность, когда она бросает на меня взгляд, который дает мне понять, что она думает, что я, черт возьми, не в своем уме. Во мне много чего есть, детка, и сумасшествие, возможно, одно из них, но будь я проклят, если пропущу мимо ушей то, что они с тобой сделали.

— Твое тело покрыто шрамами и ранами от этих гребаных придурков. Ты не сможешь скрыть от меня правду, красавица, — говорю я, пока она играет со своими волосами, пряча от меня свою наготу, насколько это возможно, за длинными рыжими прядями. Она стесняется своих шрамов, но для этого нет причин. Я все равно отвожу взгляд, давая ей возможность побыть наедине.

Я имел в виду то, что сказал. Она действительно красива. Завораживающе красива. На самом деле, из всех женщин, которых я встречал в своей жизни, я больше всего видел гламур, деньги и фальшь. Я ненавижу все это. И, как по мне, эта маленькая сирена оставляет их всех умирать.

Ее шрамы не уродливы. Те мерзкие ублюдки, которые их нанесли, уродливы. Они доказывают, что она умеет выживать, как и я. И после того, что я слышал, как она пережила ту ночь и выжила, чтобы рассказать эту гребаную историю, не то чтобы она мне что-то рассказала, но мы поработаем над этим. Услышав отчаяние в ее криках, я почувствовал, что что-то изменилось.

Может быть, это из-за чувства вины, которое я испытывал, думая, что ее пытают только потому, что она спасла мне жизнь, кто знает? Что я знаю точно, так это то, что эта женщина несколько дней назад перенесла невообразимые пытки и стоит передо мной, как будто ничего, черт возьми, не произошло. Это автоматически делает ее сильнее половины тренированных мужчин, с которыми я работал. Может быть, именно эта наша общая черта, эта фамильярность и привлекает меня к ней.