Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

Рен, детка? — спрашивает Валери, расхаживая по комнате без всякой другой причины, кроме как для того, чтобы привлечь к себе внимание. У нас гости, и дай бог, чтобы их глаза не были устремлены на кого-нибудь еще в ее присутствии.

— Конечно, я готов, девочка Валери, — отвечаю я, и теперь, когда мы с ней ближе познакомились за последние несколько месяцев, слова даются мне легче.

Хотя я не уверен, что это звучит убедительно. Я напоминаю себе, что меня определяют не те вещи, которые я вынужден делать как член "The Royal", как будто это какая-то жалкая ежедневная фраза, которую я повторяю, одеваясь и готовясь сыграть монстра. Сейчас я просто забавляюсь сам с собой, потому что чем дольше я нахожусь в этом дерьме, в этом мире и в этом забытом богом обществе, играю в их гребаные игры, чтобы доказать свою преданность, тем легче мне забыть, что во мне изначально было что-то хорошее. Эта Неизвестная — не первая женщина, с которой мне пришлось переспать, чтобы поклясться им в верности, и уж точно не последняя. Но она первая женщина, которую мне придется убить, после того, как трахнусь.

Тревожная пустота отвлекает меня от моих мыслей, и на этот раз я лучше потеряюсь в своих мыслях, чем застряну здесь, в настоящем. Я смотрю в камеру. Охранники, которые должны были охранять дверь снаружи, сейчас стоят рядом с Валери, Лео Райли, известным кинопродюсером и актером, и Стюартом Боманом, главным исполнительным директором женской больницы Святой Агаты. Они здесь не для того, чтобы помочь ей. Они здесь, потому что заплатили за просмотр. Могу добавить, немалую сумму. Ну, Лео заплатил. Стюарт выписал Валери долговую расписку, что убьет всю свою гребаную семью, если не вернет деньги к полудню вторника. Для них это обычное гребаное воскресенье. Для меня и для женщины, прикованной к изголовью кровати, это ад. Я рад, что они расположили камеру достаточно далеко, чтобы услышать меня, только если я буду говорить громко.

Я мог бы поговорить с ней.

Я не должен был.

— Хорошо, дорогой, ты в прямом эфире, — кричит Валери, но она знает, что я уже в курсе. Для нее это просто еще один способ сказать мне, чтобы я поторопился и дал зрителям то, за что они заплатили.

Какое-то время я молчу. Я даже не смотрю на нее. Никто в этой комнате не знает, что в этот момент все, чего я хочу, — это сдохнуть к чертовой матери. Я хочу поменяться ролями и местами с этой невинной женщиной. Пусть она назначит мне наказание, которое я заслужил. Наказание, которого я заслуживаю. Но я не могу. Я должен убедить "The Royal", что я готов к этому. Перед ними. Неважно, насколько сильно это меня сломает.

Я подхожу ближе к кровати, не сводя с женщины пристального взгляда. Ей не может быть больше двадцати, может быть, двадцати одного года. Она красива настолько, что это говорит о том, что она слишком идеальна для этого мира и той жизни, которую она, скорее всего, прожила благодаря Чарльзу Дженсену. Она знает, что сейчас произойдет, но, похоже, это ее не беспокоит. Ее сила проявляется в полной мере. Она не сломлена перед лицом смерти, которую ей предстоит пережить. Я не хочу этого делать, и, думаю, она видит это по выражению моего лица, когда я смотрю на нее сверху вниз. Они все наблюдают, но я не могу пошевелиться. Пока я каким-то образом подсознательно не передам… что-нибудь.

Извинения.

Я молча говорю ей, что у меня нет гребаного выбора, так же как и у нее. Она слегка приподнимает бровь, словно удивляясь моему очевидному внутреннему смятению. Если я этого не сделаю, мы оба умрем. Если я это сделаю, она умрет. Но разница в том, что она не стремится свергнуть "The Royal" и, наконец, покончить с этим дерьмом раз и навсегда. Боюсь, это гребаное бремя ложится на меня, и оно разрывает меня на части.

Я медленно провожу указательным пальцем по мягкой, нежнейшей коже ее ноги, останавливаясь только тогда, когда добираюсь до верхней части бедра. Она не вздрагивает. Она не подает мне ни единого знака. По крайней мере, ничего, что могло бы успокоить Валери. Я горжусь ею за ее силу, хотя я уверен, что она, вероятно, разрушается изнутри. Жизнь всегда намного тяжелее для женщины. Это непростительно, особенно для женщин, загнанных в ловушку этого мира, окруженных такими людьми. И хотя у мужчины всегда между ног болтается член, им нельзя доверять. Тем не менее, они каким-то образом удерживают в своих руках всю власть и решают все, что касается женщин. Решают, кто чего-то стоит, а кто нет. Как будто они для них не более чем призы, которые можно выиграть, или развлечение, которым они могут наслаждаться.

В ее больших темных глазах не отражается никаких эмоций, когда она наблюдает за мной, казалось бы, ей до смерти скучно, но, тем не менее, она не отводит взгляда, когда я стараюсь не пялиться на ее тело. Это не сотрет и не разбавит мрачность поступка, который я собираюсь совершить по отношению к ней, но это единственное милосердие, которое я могу оказать, даже если оно ничего не значит по большому счету.

Ее стоицизм означает только то, что мне приходится добиваться от нее реакции, и все остальное, что происходит дальше этого момента, даже близко не входит в список того, чего я хочу. Я с трудом сглатываю, в горле пересыхает. Мои глаза затуманиваются, когда эмоции, которые я так отчаянно хочу показать ей, вырываются наружу, но я запихиваю эти части себя поглубже в себя и пытаюсь полностью отделиться от своего тела. Это единственный способ. Я хватаю нож, лежащий в изножье кровати, и крепко сжимаю его пальцами. Мои движения неторопливы и рассчитаны, и я надеюсь, что они, по крайней мере, выглядят как нетерпеливые, хотя на самом деле я просто оттягиваю неизбежное.

— Покончи с этим, — говорит женщина едва слышным шепотом. Я прищуриваюсь и забираюсь на нее сверху, приставляя нож к ее горлу, пока она бесстрастно смотрит на меня.

— Я не хочу этого делать, — умоляю я, моя пресловутая маска рушится. Мое лицо находится достаточно близко к ее лицу, чтобы камера не смогла разглядеть наши черты, что дает нам некоторую свободу, если это вообще можно так назвать.

— Я знаю, — шепчет она с легким акцентом, и впервые за этот вечер я замечаю проблеск уязвимости в ее бесстрастном, безжизненном выражении лица, когда