Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

class="p1">Ее охватывает дискомфорт, когда она накручивает волосы на свои тонкие пальцы, глядя куда угодно, только не на меня. Она прячется. Хотя физически она может быть здесь, я вижу, как она отступает, когда ее глаза остекленевают.

Я не позволю ей сбежать от этого.

— Ты должна дать мне хоть что-нибудь. Я могу помочь тебе. Я могу помочь нам. Если ты отпустишь меня, я смогу вытащить нас обоих отсюда. Ты просто должна мне довериться. Ты можешь мне доверять.

У нее расширяются глаза, она приоткрывает рот, забывая про волосы, и начинает расхаживать взад-вперед, по-прежнему держась на расстоянии, стараясь держаться поближе ко входу. Она собирается бежать, но я не могу справиться со своим отчаянием в этот момент. Я так близок к тому, чтобы все это закончилось.

— Это место…… Оно нехорошее, и я знаю, что в глубине души ты тоже это знаешь.

Мой голос стал мягче, и всякая надежда, которая у меня была, что простого разговора с ней будет достаточно, постепенно рассеивается.

Она боится.

Я вижу это по ее глазам.

Дикий, неподдельный страх обволакивает ее, как вторая кожа, витая в воздухе между нами. Кто бы ни держал ее в плену в этом месте, он сделал все возможное, чтобы сломить ее всеми возможными способами.

— Ты вообще должна быть здесь? Или ты свободна? Потому что, должен тебе сказать, быть прикованным к гребаной стене пещеры не очень-то весело, Маленькая Сирена, — говорю я, как огромный кусок дерьма. Теперь уже слишком поздно что-либо менять. Я сказал то, что сказал.

Я наблюдаю за каждой вспышкой эмоций, промелькнувшей на ее лице. Она колеблется, неуверенность омрачает ее черты, прежде чем ее глаза, наконец, устремляются на меня, и если бы они были кинжалами, я был бы уже мертв.

Я молча прощаюсь с возможностью того, что она когда-нибудь будет доверять мне.

Какие бы мысли ни крутились у нее в голове, она цеплялась за ту, которая могла бы сделать всю эту ситуацию еще хуже для меня.

Мгновение спустя она поворачивается и уходит, не удостоив меня вторым взглядом.

Я все испортил.

Я напугал ее.

Черт побери!

Конечно, я должен был догадаться, что она убежит. Она совсем меня не знает. Как я могу ожидать, что она доверится мне, рискнет своей жизнью, потому что именно к этому приведет помощь мне, и она это знает? Я глупо просил, нет, умолял ее отдать судьбу своего будущего в руки совершенно гребаного незнакомца вместо чертовски знакомой ей жизни?

Жизнь, к которой она явно привыкла, потому что она предпочла бы цепляться за болезненный комфорт, едва выживая, чем пытаться или даже рисковать возможностью того, что все это может развалиться и она все равно умрет.

Она находится в режиме выживания. Я понимаю.

Она прячется в тихих уголках своего сознания. Это тайное убежище, в которое она бежит, чтобы ее не смогли достать жестокие тиски реальности. Когда всего этого становится слишком много, и никаких доказательств того, что надежда существует, вот где ты найдешь ее.

Я знаю это, потому что когда-то, блять, было время.

Я прятался там же.

Глава 13

ЭРЛИ

Раньше я думала, что океан хранит все наши секреты. Что в его голубых и серебристых глубинах обитают существа, очень похожие на нас, только они живут под водой. Всплывают на поверхность, чтобы понаблюдать, но не навредить, прежде чем вернуться к своим сородичам с рассказами о внешнем мире.

Иногда, если я приглядываюсь повнимательнее, клянусь, я вижу их. Их бледные тени кружатся в волнах, убеждая меня присоединиться к ним. Я знаю, что они ненастоящие. Но я всегда задавалась вопросом, забрали бы они меня, если бы это было так.

Моя мать рассказывала мне истории о них перед смертью. Хотя, я думаю, это был ее способ отвлечь меня от кошмаров, связанных с этим местом, защитить меня глупыми историями, чтобы отвлечь от мыслей об играх, в которые играл с ней отец. В конце концов, он начал играть в них и со мной, и я больше не могла притворяться.

У меня тяжело на сердце при воспоминании о маме. У меня их немного, и я иногда забываю.

Это то, что я ненавижу больше всего.

Забывать.

Для меня стереть из памяти те особые моменты, которые я разделила с ней, равносильно величайшему предательству.

Это самый жестокий грех.

Так много времени прошло с тех пор, как она умерла, и я в основном сама по себе, так что я не знаю, настоящие ли это воспоминания, или я создала их из пустоты, которую чувствую глубоко в своей душе, когда ее больше нет.

Я провожу указательным пальцем по мохнатой спинке Флиппера и кладу Себа на залитые лунным светом камни у окна. Они тоже хранят мои секреты, и я знаю, это потому, что они доверяют мне. Я бы хотела, чтобы они не видели, как я играю с отцом в игры. Я только надеюсь, что они тоже кое-что забудут.

Отец не навещал меня несколько недель. Ни разу с тех пор, как передал меня этим людям. Он оставляет мне еду и воду у ворот, а потом разворачивается и уходит на несколько дней. Как бы я ни была благодарна, что его нет рядом, я бы хотела, чтобы он, по крайней мере, оставил свои свечи, чтобы я могла собирать крошечных насекомых для своих пауков. Я попробовала скормить им немного своей еды, но, похоже, им это не понравилось.

Теперь, когда отца больше нет рядом, у меня появилось гораздо больше возможностей навещать моего незнакомца. Я наслаждаюсь этими тихими моментами с ним, когда мы прячемся в его пещере. Кажется, я не могу оставаться в стороне, независимо от того, насколько неправильно, я знаю, держать его здесь.

Всякий раз, когда он просит меня отпустить его, у меня в груди словно нож скручивается от осознания того, что он хочет меня бросить. В ответ я ухожу. И теперь, когда я прихожу к нему, я выбираю время, когда, как я знаю, он будет спать, чтобы избежать любых мыслей о том, что он совсем уйдет.

Он не понимает, что отпускать его — ужасная идея. Он говорит, что тоже поможет мне сбежать, но забывает, что здесь есть и другие. Другие, такие как отец, которые причинили бы боль моему незнакомцу, если бы его поймали. Особенно если бы отец узнал, что он что-то значит для меня.

Все, что делает отец, — это забирает у меня.