Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

С этого момента моя жизнь изменилась.

Черчение оказалось тем, чего я ждала всю жизнь. Линии должны быть ровными — у меня получалось. Углы точными — я чувствовала их кожей. Размеры соответствовать — я видела пропорции без линейки.

Учитель — пожилой инженер, которого специально привезли из города — сначала не верил своим глазам.

— Ты уверен, что ей восемь? — спрашивал он у X-152.

— Девять скоро, — поправлял тот. — И да, она такая с рождения. Гений, наверное.

Я не считала себя гением. Просто чертежи были понятными. Как разговор на родном языке.

Когда мне исполнилось девять, учитель принёс набор инструментов — настоящих, не учебных. Рейсшина, циркуль, линейки, карандаши разной твёрдости.

— Это тебе, — сказал он. — Заслужила.

Я смотрела на инструменты и не могла поверить. Такое богатство. Моё собственное.

Вскоре от чертежей мы перешли к механике. Учитель приносил маленькие модели — шестерёнки, рычаги, простейшие механизмы. Я собирала их с закрытыми глазами. Потом начала придумывать свои.

— Это что? — спросил он однажды, увидев на столе странную конструкцию.

— Замок, — сказала я. — Если нажать сюда, язычок выдвигается. Можно запереть дверь без ключа.

Он долго крутил в руках моё изобретение, потом посмотрел на меня странным взглядом.

— Ты собрала сувальдный механизм. В девять лет. Без книг, без подсказок. Просто придумала.

— Он плохой? — испугалась я.

— Он гениальный.

В девять лет случилось ещё одно важное событие.

Однажды в наш блок пришёл солдат. Я узнала его сразу — тот самый, что снимал шлем в первый день. Сейчас он был без формы, в обычной одежде, но я запомнила его глаза. Живые, усталые, добрые.

— Здравствуй, Z-180, — сказал он. — Меня зовут Сергей. Можно поговорить с тобой?

X-152 и Z-134 насторожились, но я кивнула. Солдат присел на корточки передо мной и протянул небольшую коробочку.

— Это тебе. От меня и от… от тех, кто был на корабле.

Я открыла коробку. Внутри лежал маленький голографический проектор. Я включила его, и в воздухе появилось изображение.

Ирина.

Она стояла на фоне звёзд, улыбалась — той самой улыбкой, которую я запомнила навсегда. Изображение двигалось, повторяя одну и ту же короткую запись: она поворачивалась, смотрела прямо на меня, улыбалась и… всё.

— Это вырезка из рекламы, — тихо сказал Сергей. — Мы подумали, тебе нужно иметь её. Чтобы помнить.

Я смотрела на Ирину и не могла отвести взгляд. Она была живая здесь, в этой маленькой голограмме. Настоящая.

— Спасибо, — прошептала я.

Сергей кивнул и ушёл. А я сидела и смотрела на Ирину снова и снова, пока батарея не села.

Потом я придумала, как её усовершенствовать.

Через месяц Сергей пришёл снова. Не один — с ним был мужчина, которого я сразу узнала. Гром. Тот самый огромный дяденька, что бил кулаками в дверь, а потом отдавал честь.

Он сильно изменился. Похудел, поседел, в глазах появилась какая-то тихая грусть. Но когда он увидел меня, на мгновение улыбнулся — той самой улыбкой, с которой когда-то стоял у люка.

— Здравствуй, маленькая, — сказал он хрипло. — Мы тут кое-что нашли. Подумали, тебе пригодится.

Он протянул мне старый потёртый планшет. Я включила его — и ахнула.

Там были файлы. Десятки файлов. Записи с тренировок Ирины, её обращения к команде, личные заметки. И фотографии. Много фотографий. Ирина смеётся, Ирина в кабине корабля, Ирина с каким-то огромным цветком в руках — оказывается, она любила розы.

— Это всё, что осталось от неё, — тихо сказал Гром. — Команда собирала. Вера, Кирилл, Саша... Мы подумали, ты имеешь право знать, какой она была. Не только героиней, но и человеком.

— Спасибо, — прошептала я, сжимая планшет.

— Она бы гордилась тобой, — сказал Гром и, неловко погладив меня по голове своей огромной ладонью, ушёл.

Два года я работала над проектором. Разобрала его, изучила схему, добавила новые детали — выпросила у учителя механики лишние запчасти, что-то нашла в старых приборах, которые приносили на утилизацию. В проектор я встроила и все записи с планшета, что принёс Гром.

К моим одиннадцати годам голограмма ожила по-настоящему.

Когда я впервые запустила улучшенную голограмму, случилось странное.

Ирина улыбнулась, сделала шаг ко мне и вдруг… я почувствовала тепло. Не от проектора — от воздуха передо мной. Слабое, едва уловимое, но настоящее.

Я протянула руку — и пальцы прошли сквозь изображение.

Тепло исчезло.

Голограмма стала почти живой. Теперь Ирина не просто улыбалась. Она могла двигаться по комнате, повторяя реальные движения. Могла рассказывать о тренировках, смеяться, даже петь — у неё оказался приятный голос.

Иногда, когда я совсем не могла спать, я включала запись, где Ирина сидит на фоне звёзд и просто говорит:

— Никогда не сдавайся. Даже если кажется, что всё кончено. Просто сделай шаг. А потом ещё один. И ещё.

Я слушала и верила.

Когда учитель механики увидел, что я сделала, он долго молчал. Потом сказал:

— Если бы ты родилась на Земле, тебя бы уже в академию взяли. В одиннадцать лет.

Я не знала, что такое академия, но слово запомнила.

Когда мне исполнилось десять, Сергей пришёл снова. И не один.

За ним, прячась за отцовскую ногу, стояла девочка. Моя ровесница — чуть выше, с такими же живыми глазами, как у Сергея.

— Это Алиса, — сказал Сергей. — Моя дочь. Я подумал… тебе, наверное, нужно общаться с ровесниками. Если вы не против.

Спросил он у стариков. Они были не против.

Я смотрела на девочку. Она смотрела на меня. Две незнакомки в стерильном коридоре карантинного блока.

— Привет, — сказала Алиса. — Ты правда жила на станции?

— Правда.

— Круто. А меня на Земле даже в парк без спроса не пускают.

Я не знала, что такое парк, но улыбнулась. Почему-то эта девочка не вызывала страха. Наверное, потому что у неё были папины глаза — добрые.

Мы стали дружить.

Сергей приводил Алису почти каждую неделю. Мы гуляли по дворику, болтали, я показывала ей свои чертежи. Алиса считала меня странной, но в хорошем смысле. На балконе я посадила цветы — подарок Алисы. Там же я занималась черчением, а вечерами слушала, как старики кашляют за стеной. Я боялась. Они старели на глазах.

X-152 совсем поседел. Руки его дрожали, когда он брал чашку. Z-134