Сердце и порох - Э. Б. Голден

много лет назад. Она никогда его не носила, так как это было незаконно, но всегда цеплялась за него во время забастовок. Бабушка Брегана помогла ему сплести этот браслет из рыбацкой лески, когда он был еще ребенком; вместе они освятили четки молитвой святой Чийре – гвинской защитнице дорогих и близких.

Защита для семьи, единой кровью, сердцем и душой.

Одна нить на все три. Бреган не понимал, почему мать все еще хранит браслет. Святая Чийра не помогла его дяде и тете. Или его брату.

Сквозь стены очередная волна криков и выстрелов вдали казалась приглушенной, словно они сидели под водой, и ма снова развернулась к окну. Ее глаза стали стеклянными, отрешенными. Она часто так уходила в себя, когда не была на сцене или не ругалась с па. Иногда на несколько часов. Или дней.

Бреган винил во всем отца.

Несколько лет назад, когда ма узнала, что он вернулся к реформистам, па пообещал ей, что не будет делать всего того, за что прадедушку Брегана повесили, тетю изгнали, а всю семью дяди расстреляли. Пообещал, что бороться со ставами будет как можно более ненасильственными методами – забастовки, а не бомбежки, протесты, а не нападения.

Но последнее время забастовки все сильнее становились похожи на восстания, а реформисты снова начали шептать о революции. Пару недель назад, когда Бреган спросил об этом па, тот ответил: «Луисонн живет на деньги богачей. Если на этот раз у нас получится переманить их на свою сторону, может, мы сможем изгнать ставов отсюда полностью, почти без кровопролития».

Бреган в такое не верил. У ставов все кончалось кровопролитием, и если па до сих пор этого не понял, то, вероятно, ему этого было не понять никогда. Уже три волны реформистов пыталось свергнуть этот режим, и каждый провал заканчивался пролитой кровью их семьи.

Ма не была глупой. Она отказывалась связываться с реформистами, но знала, что происходит. Видела насквозь папины неубедительные обещания и недосказанности. Недоверие сжирало ее изнутри. Па обещал Брегану, что расскажет ей о новых планах продвижения революции, но пока так и не рассказал.

Если так пойдет и дальше, Бреган собирался сделать это сам.

– Я ходил в «Рояль», – подал он наконец голос. – Прости, что задержался.

Она отвела взгляд от окна:

– Смотрел «Дебютантку»?

– Ага.

В ее глаза вернулся огонек, и она села напротив, опершись локтями о стол.

– Ну разве концовка там не ужас полный? – Она улыбнулась ему, и он не мог не ответить ей тем же, даже если и вышло у него криво.

– Я на самом деле не знаю, – сказал он, пытаясь вдохнуть глубже. – Не видел концовку. Я, ну… – Он потер ладони о штаны. – Встретил кое-кого.

– Тебя заметили? – прошипела она.

– Нет, нет. Она под крышей сидела. Нашла сломанное окно, я так понял.

– А, вот как? – Ма вскинула брови. – Симпатичная?

Бреган не удержался и покраснел.

– Ну мам!

Ее улыбка стала шире.

– Расскажи мне все.

Бреган повертел пистолет на столе:

– Она не из наших.

– И что? У тебя может быть жизнь вне этого движения, Бреган.

Вот только он не был так в этом уверен.

Сцена восьмая

Фирин

Сейчас

Грохочущие за спиной крики преследовали меня всю дорогу от порта, но я всю жизнь водила нодтактов за нос. Куртку ткачихи я бросила, волосы распустила, сменила лицо и скрылась знакомыми путями по крышам города. Взбираясь на одно здание за другим, я удалялась все дальше от воды. Солнце опустилось за горизонт. Резко похолодало.

Дурное предчувствие тянуло меня к земле, словно якорем. Если нодтакты узнают, на какой корабль я купила билет, сбежать будет куда сложнее. Но об этом можно было поволноваться утром.

Сначала нужно было пережить ночь.

Добравшись до площади Совеста и присев в тени складской крыши, я очень быстро нашла место проведения нового спектакля «Игроков». Огромный заброшенный киррский храм и его длинная, узкая колокольня занимали собой значительную часть района. Витражи на окнах были заколочены досками, но сквозь них пробивался еле заметный свет. В воздухе дрожало эхо беспокойных ног и голосов.

Я наблюдала за храмом около часа, старательно изучая каждое лицо, появляющееся из боковых дверей или исчезающее за ними. Некоторые оказались мне до боли знакомы. Большинство, впрочем, были новыми. Брегана среди них я не увидела. Узел в моей груди затягивался все туже с каждой секундой, что я не находила его, но я игнорировала это ощущение.

Место точно было то, но что-то на задворках моего сознания беспокойно ворочалось. Директор «Тайных Игроков» всегда свою сцену скрывала с огромной тщательностью, а здесь знаки их пребывания сквозили из всех щелей. Труппа либо разболталась, либо обнаглела.

Зрители приходили парами или небольшими группами, заходя внутрь через задние и боковые двери с неравными промежутками. Достав зеркальце, я сменила лицо под стать девушке, которая уже несколько раз входила в храм и выходила обратно: мягкие изгибы, некрупные черты, тонкие светлые волосы. Увидь меня кто при свете, точно заметили бы отличия, но я не собиралась никому показываться.

Покинув укрытие, я обошла площадь по крышам, подбираясь ближе к храму. Взобравшись по крутой черепице, прошмыгнула в колокольню и открыла тяжелый люк под отполированным колоколом. Тот заскрипел, выпуская на свободу рев зрительского зала и поток воспоминаний: крутящиеся друг вокруг друга актрисы, целая комната сердец, которые словно тянули за одну единую ниточку, жар тела Брегана, прижимающегося к моей спине. Каждая картинка кололась тысячей иголок, но я стряхнула их все.

Мое будущее было по ту сторону моря.

У подножия колокольной лестницы светился контур двери. Она была чуть приоткрыта и вела на балкон: идеальное место, чтобы посмотреть спектакль. Но стоило мне толкнуть ручку, как стены перестали дрожать. Толпа затихла.

– Леди и джентльмены, – сказал кто-то. – Наконец-то настал день возмездия.

Повисшее в воздухе напряжение лопнуло от радостных криков. Сквозь щелку двери едва получалось разобрать мужчин и женщин в костюмах, важно взирающих на ряды скамей с рабочими, зетами и даже управляющими, – все они улюлюкали, вскидывая к разбитым витражам оружие. Гарпуны, ножи. Более десятка разных видов огнестрела.

Я отшатнулась. Это был не спектакль.

– Скоро здесь будет еще больше ставских тиранов! – закричал мужчина внутри. – Но на этот раз мы готовы. На этот раз с нами наши соседи. Мы захватим их лидеров. И сделаем их кровавым примером. – От хора голодных голосов содрогнулся весь храм – и моя грудная клетка.

Это был не просто реформистский мятеж.

Это был переворот.