Я преподам вам урок! - Tommy Glub

Дарий смотрит прямо, без очков взгляд кажется мягче. В уголке губ виднеется полуулыбка.

— Потому что так правильно, — отвечает спокойно. — По-человечески правильно. И потому что ты сейчас в нашем доме.

Прижимаю кружку к губам, чтобы скрыть эмоции. Хочется огрызнуться, сказать что-то колкое. Но молчу. Пью чай мелкими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу.

Киваю — пусть это будет нашим временным перемирием. Я не буду задавать вопросов, они — тоже.

Но Ян не может долго молчать.

— Твоей маме… удалось помочь? — спрашивает осторожно, будто проверяет почву под ногами.

Мир останавливается. Ложка с оставшимися аккуратными кусочками морковки и курицы замирает над пустой миской. В висках начинает стучать, отдаваясь где-то под ребрами. Они знают. Или догадываются. Или просто видят меня насквозь.

Поднимаю глаза, встречаюсь с его взглядом. В нем нет жалости — только понимание и осторожный интерес.

Хочется сказать: "Не ваше дело"

Хочется крикнуть: "Да, но какой ценой!"

Хочется встать и уйти, сбросить эту чужую одежду, стереть с себя их заботу…

Вместо этого делаю глубокий вдох.

— Мама жива и здорова, — говорю ровно. — Этого достаточно.

Ян кивает — едва заметно. Дарий отводит взгляд, водит пальцем по краю тарелки.

— Тогда пей чай. И ложись отдыхать. Организм лучше справляется, когда не тратит силы на борьбу с собой.

Смотрю, как Ян убирает со стола… Смотрю на Дария — усталые тени под глазами, расслабленные плечи, спокойная сила в каждом движении…

— Спасибо за ужин, — говорю тихо.

— Не за что. Села бы ко мне в машину вчера, все было нормально…

Усмехаюсь криво, но искренне. Допиваю лекарство. Тепло возвращается волнами по всему телу.

— Я помою посуду… — тянусь за миской.

— Оставь, — Ян забирает ее, не касаясь моих пальцев. — Иди ложись. Через двадцать минут снова измерим температуру.

Киваю. Слезаю со стула, босые ноги касаются теплого паркета. На секунду оборачиваюсь в дверях. Они оба молчат и словно ждут пока я уйду.

Ухожу в коридор.

На языке только невысказанные слова.

Да, мне удалось ее спасти. Ценой, которую вы знаете лучше меня…

И которую не пришлось бы платить, если не вы.

Но молчу. Глотаю слова вместе с лекарством.

Пусть пока будет так.

15 глава

Дарий

Ян уже третий раз меняет компресс. Пальцы чуть подрагивают, когда он выжимает полотенце. Он снова и снова смачивает махровую ткань, выкручивает укладывает ей на лоб с таким выражением лица. Будто он совершенно искренне переживает. Будто от этого простого действия зависит ее жизнь.

Может, и зависит.

Может, и переживает.

Хотя, зная его, очень необычно видеть его таким.

Я сижу в кожаном кресле у окна и молчу. За стеклом дождь барабанит неровным ритмом. Смотрю на Машу — она вся горит, кожа блестит от испарины, щеки раскраснелись неестественным, лихорадочным румянцем. Губы пересохли, потрескались, на нижней — тонкая полоска засохшей крови. Простыня сбилась к талии, открывая голые ноги, одеяло наполовину сползло на пол. Она дышит тяжело, быстро, рвано — как загнанное животное, как после долгого бега. Грудная клетка вздымается неровно, иногда дыхание срывается на хрип.

— Если не станет лучше… Надо будет все же в больницу, — Ян хмурится, морщины на лбу становятся глубже. Вытирает ей виски влажной салфеткой — движения бережные, почти нежные. — Если не спадет — сгорит просто. Организм не выдержит.

Его голос звучит глухо, в нем слышится плохо скрываемая тревога.

— И что мы скажем? — встаю. Подхожу ближе. Запах болезни — кислый, тяжелый — бьет в нос. — “Здравствуйте, у нас тут студентка с температурой в нашей квартире”? — я криво усмехаюсь, хотя смешного ничего нет. — Думаешь, нам разрешат спокойно уйти? Начнут вопросы задавать. Кто мы ей? Почему она у нас?

Он сжимает губы в тонкую линию. Вероятно, у нее что-то болит.

Мы оба не можем лишний раз светиться. Слишком рискованно.

Мы слишком многое прячем — в прошлом, в настоящем, — чтобы позволить случайным врачам задать неправильный вопрос. Один неверный шаг — и все полетит к чертям.

Маша ворочается, простыня шуршит. Простонала что-то невнятное — звук вырывается из горла, похожий на стон раненого зверя. Брови сдвинулись к переносице, на лбу проступили капельки пота. Веки подрагивают, под ними бегают зрачки.

Я касаюсь ее запястья — кожа горячая, почти обжигает, пульс бешеный, неровный. Вена бьется под пальцами.

Ненавижу это ощущение — когда кто-то хрупкий, беззащитный, живой лежит рядом, и ты не можешь ни хрена сделать. Только смотреть и ждать. Бессилие душит, сжимает горло невидимой рукой.

— Подай градусник, — бурчу, голос звучит грубее, чем хотелось. Будто раздражен, но на самом деле просто хочу хоть что-то делать, не сидеть сложа руки.

Ян протягивает электронный термометр. Секунда, две — противный писк. Цифры на дисплее красные: 39,3.

— Твою мать, — Ян ругается тихо, но в голосе слышится настоящий страх.

Мы молча переглядываемся. Взгляд у него напряженный, зрачки расширены. В моем отражается то же самое — злость на собственное бессилие, тревога, которую не хочется признавать.

— Еще подождем, — говорю твердо, хотя внутри все сжимается.

— Она же вся горит! — Ян срывается. — Мозги сварятся!

— Ян, спокойно. — Я кладу руку ему на плечо, чувствую, как напряжены мышцы. — Ей нужен покой. Паника не поможет.

Он выдыхает — долго, со свистом, — садится обратно на край кровати. Матрас прогибается под его весом. Тишина повисает тяжелая, давящая. Только ее редкие стоны, от которых сердце сжимается.

Мне хочется пойти покурить — никотин помог бы успокоить нервы. Но не могу.

Не знаю, почему мы вообще с ней возимся, но… она вызывает очень странные чувства и это невозможно игнорировать.

Минут через двадцать все повторяется. Она дергается резко, всем телом, будто изнутри что-то рвется наружу, пытается вырваться. Простыня соскальзывает. И резко открывает глаза.

Пустые, мутные, стеклянные, но живые. Зрачки расширены так, что радужка почти не видна.

— Эй, — Ян тянется к ней, голос мягкий, успокаивающий. — Тихо, все хорошо. Ты в безопасности.

Она садится рывком — движение резкое, неестественное, как у марионетки, — сбрасывает одеяло. На секунду я вижу белую кожу под задравшейся футболкой, плоский живот, блестящий от пота, и сердце делает глухой удар, будто кто-то ударил кулаком в грудь изнутри.

Отвожу взгляд.

Он быстро накрывает ее снова.

Она моргает медленно, будто сквозь туман. Взгляд цепляется за меня, фокусируется с трудом. В глазах что-то мелькает. Узнавание? Страх? Злость?

— Как же я вас ненавижу, — хрипит она, голос срывается, в нем столько яда, что хочется отшатнуться. — Не волнуйтесь… я вам… отомщу… я вам покажу… вы