Папа в подарок, или Шанс на новую жизнь - Алекса Гранд

— Ее любимая, да.

Улыбаюсь краешком губ и хочу поделиться с Гордеем, что на детском утреннике Соня играла роль именно этой златокудрой свободолюбивой принцессы, но закашливаюсь так, что слезы брызжут из глаз, и в горле снова нещадно першит.

Хватаю воздух, пытаясь продышаться, а Гордей уже придерживает меня одной рукой за плечи, а второй подносит стакан к моему рту. Ждёт, пока я выпью воды. Убеждается, что все в порядке. И только потом опускается на край кровати.

— Легче?

— Да, спасибо.

Киваю робко и удивляюсь, сколько в нем терпения. Возиться с чужой женщиной, с ее ребенком и не высказать ни единого упрека дорогого стоит.

— Соня больше похожа на тебя, чем…

— На Вадима? Да. Она почти моя копия. Только волосы светлые, хотя со временем, наверное, потемнеют.

— Она чудесная. Смышленая, открытая и совсем не избалованная. Такая редкость сейчас.

Гордей нахваливает Софью, а мое материнское сердце трепещет от гордости за малышку. Она, действительно, очень редко капризничает и никогда не падает на пол и не сучит ногами в попытке вытребовать новую игрушку или планшет, как это делают сыновья моих коллег. Ирины из бухгалтерии или Маши из отдела кадров.

Киваю Северскому благодарно и, выдержав небольшую паузу, задаю вопрос, который вертится на языке вот уже второй день.

— А ты… ты бы хотел детей?

— Хотел бы.

После секундной заминки отвечает Гордей, и едва заметная тень омрачает его лицо. И мне бы притормозить, но проснувшееся любопытство намного сильнее чувства такта.

— А почему…?

— Не получается. Морально вроде готов. Анализы отличные. Хоть в космос, хоть на службу в морфлот, да куда угодно. Но все никак.

— Поэтому ты не делаешь Диляре предложения?

Шепчу одними губами и мгновенно осекаюсь, понимая, что, возможно, переборщила. Вытягиваюсь в струну от напряжения, сковывающего тело, но Гордей лишь неопределенно пожимает плечами и роняет глухое «не знаю».

Молчим какое-то время оба. И, как ни странно, не испытываем дискомфорта в этой вязкой тишине.

Длинные пальцы Северского невесомо трогают мое запястье, и мне от этого так хорошо, что в животе начинают порхать бабочки, и я забываю о том, что сама все еще глубоко замужем, а у Гордея есть невеста.

Просто наслаждаюсь невинными мягкими прикосновениями, от которых немного кружится голова, и совсем не хочу возвращаться в реальность, которая упрямо требует моего присутствия.

Брошенный на тумбочке телефон вибрирует, не переставая, и я с сожалением разрываю наш контакт и беру мобильник, неверующе пялясь в экран.

«Ника, ты где?».

«С кем праздновала Новый год?».

«Привези Соню. Я ее отец и имею право видеться с дочкой».

«Почему не отвечаешь?».

«Возьми трубку».

Я гипнотизирую недоуменным взглядом дисплей и гадаю, что случилось у Вадима с Викой, раз он так резко вспомнил про существование семьи. Или у любовников все прекрасно, и супруга уязвляет лишь тот факт, что я не заливаюсь слезами и не сижу дома у свекра со свекровью, ожидая, когда он нагуляется?

Взвешиваю эти догадки на чаше внутренних весов и вздрагиваю, когда гаджет оживает у меня в руке.

Сглатываю судорожно. Смотрю на Гордея и цепенею. Его глаза сейчас — бездонные воронки, в которых клубится антрацитовая тьма. И она затягивает меня внутрь, подчиняя и лишая воли.

По крайней мере, ничем другим я не могу объяснить то, что разжимаю пальцы и покорно отдаю телефон, перекладывая ответственность на Северского.

— Хочешь, чтобы я ответил?

— Хочу.

Секунда. Другая. Третья. И безэмоциональное сухое.

— Алло.

— Чё? Ты кто вообще?

— Друг.

— Какой, на хрен, друг?

— Хороший.

— Нику позови, слышишь ты, друг!

— Она не хочет с тобой разговаривать. И видеть тебя тоже не хочет. Не звони ей больше. Мы сообщим, когда заедем за вещами.

Чеканит Гордей твёрдо и отбивает вызов. Морщится, как будто наступил на таракана, и вырубает мобильный.

Изучает меня пристально, отчего колючие мурашки расползаются по коже, хорошо хоть их скрывает натянутое до подбородка одеяло, и задумчиво трет двумя пальцами переносицу.

— Мерзкий он, Белов твой.

— Да нет. Обычный.

Возражаю нестройно и осознаю, что Вадим, на самом деле, обычный. В юности, когда мои мозги были запудрены розовой дымкой и ванилью, я легко очаровалась его серьезностью и загадочностью. Теперь же, когда маски упали, мне нечем в нем восхищаться.

Ни железобетонных принципов, которые он не сможет предать. Ни стального стержня. Ни верности.

— Пустишь?

Пока я тщетно ищу неоспоримые достоинства в супруге, Гордей вытаскивает меня из омута мыслей и, дождавшись, пока я подвинусь, ложится рядом поверх одеяла, приобнимает меня за плечи и тихо произносит.

— Он тебя не заслуживает.

Глава 10

Гордей

— Дядя Гордей, а ты поедешь со мной на каток? Обещаешь?

Соскользнув с перил, допытывается в десятый раз за утро Соня и по-девчачьи закусывает нижнюю губу. Учат их этому где-то, что ли?

Оставшись без присмотра матери, маленькая егоза окончательно меня очаровывает и нагло вьет веревки из моей не сопротивляющейся персоны. Превращает сурового Северского Гордея Алексеевича в тающего от ее улыбки дядю Гордея.

Правда, Софья просит не что-то дорогостоящее, вроде последней модели какого-нибудь гаджета или новомодной игрушки, а жаждет внимания. И это подкупает.

Я с большим удовольствием схожу с ней и на выставку ледяных фигур. И посмотрю в ее компании мультфильм про рыжеволосую ведьму Ягу и Книгу заклинаний. И покатаюсь с ней на коньках.

— Обещаю.

Повторяю так же твердо, как во все предыдущие разы, и подмигиваю малышке, растрепывая ее медные локоны. Удивляюсь, как сильно мы сблизились с ней за пару-тройку дней, пока Ника болеет.

Я знаю, что Соне нравится мальчик по имени Влад. Что ее лучшую подругу зовут Яна. И что она терпеть не может манную кашу с комочками, которую подают в детском саду, но обожает манку маминого приготовления.

— Дядя Гордей, а мы скоро вернемся домой?

— Скоро, малыш. Скоро.

Киваю чуть отстраненно и умалчиваю о том, что вернуться нам предстоит не в квартиру Белова, к которой Соня привыкла, а в мою. Со стерильной кухней, где никто не притрагивался к фондюшнице или грилю. С одной из гостевых, призванной когда-нибудь превратиться в просторную детскую. И с вынесшей мне мозги Дилярой в довесок.

Качаю головой, отгоняя непрошеные мысли, и, повинуясь инстинкту, поворачиваюсь, чтобы обнаружить у лестницы Веронику. Она стоит, облокотившись о перила, и внимательно за нами наблюдает.

Бледная. С капельками пота у виска. Но уже без того лихорадочного блеска в глазах, который преследовал ее совсем недавно.

— Как ты?

Подлетаю к ней, перескакивая через две ступени, и на автомате трогаю