Осень подарила мне тебя - Шарлотта Эйзинбург

— Вы? Серьезно? Я думала... вы всегда были богатым.

— Богатым? — он хрипло смеется. — Я вырос в спальном районе, Есения. Отец пил, мать тянула нас с братом на двух работах. Я знаю, что такое донашивать куртку за старшими и клеить ботинки суперклеем.

Я смотрю на него во все глаза. Он вдруг становится мне ближе и понятнее. Тот холодный лоск, та уверенность — это не подарок судьбы. Это броня, которую он выковал сам.

— Поэтому вы мне помогли? — тихо спрашиваю я. — В отеле?

Он поворачивается ко мне. В полумраке его глаза кажутся почти черными.

— Не только поэтому. Я помог, потому что увидел в тебе свет. Тот самый, который в нас пытаются погасить обстоятельства. И я не хотел, чтобы этот свет сломали.

Его рука лежит на столе, совсем рядом с моей. Мне безумно хочется накрыть её своей ладонью, почувствовать это тепло. Но я не смею.

— Спасибо, — шепчу я.

— Доедай, — он мягко меняет тему, видя мое смущение. — И я отвезу тебя домой. Поздно уже, метро не лучший вариант для юной леди.

— Я не хочу вас напрягать, у вас же водитель...

— Виктора я отпустил. Сам сяду за руль. Люблю ночную езду, это успокаивает.

Через полчаса мы уже едем в его машине. На заднем сиденье лежат два огромных пакета с продуктами — Глеб по пути заехал в супермаркет («Мне домой надо купить кое-что, и тебе за одно возьмем, не спорь»). Я пыталась отказаться, но спорить с ним бесполезно.

Мы въезжаем в мой двор. В свете фар он выглядит еще более убогим: разбитый асфальт, переполненные мусорные баки, темные глазницы окон. Мне становится стыдно. После сияющего офиса привозить его сюда...

Глеб паркуется у подъезда и глушит мотор.

— Сиди, я помогу, — он выходит и открывает мне дверь.

— Глеб Николаевич, правда, я сама! Пакеты тяжелые, а там лифта нет, пятый этаж...

— Рябова, — он смотрит на меня с прищуром. — Ты сомневаешься в моей физической форме?

Он легко подхватывает оба пакета в одну руку, другой придерживая дверь подъезда.

В подъезде пахнет сыростью и кошками. Лампочка горит только на втором этаже. Мы поднимаемся в темноте. Я иду впереди, слыша за спиной его размеренные шаги. Мне хочется провалиться сквозь землю от стыда за облупленные стены, за надписи маркером.

Я открываю дверь своим ключом.

— Ксюша, я дома! — кричу с порога, стараясь перекричать шум телевизора.

В коридор выбегает Ксюша. В пижаме с мишками, растрепанная, но довольная.

— Ясь, а я чай поставила, ты... — она осекается, увидев за моей спиной высокую мужскую фигуру.

Её глаза округляются до размеров блюдец.

— Добрый вечер, — Глеб улыбается ей своей самой обаятельной улыбкой и ставит пакеты на пол. — Вы, должно быть, Ксения? Есения много о вас рассказывала.

Ксюша краснеет до корней волос и быстро поправляет пижаму.

— Здра... здравствуйте. А вы... тот самый Глеб Николаевич?

— Ксюша! — шиплю я, чувствуя, как горят щеки.

Глеб тихо смеется.

— Надеюсь, "тот самый" в хорошем смысле.

Он проходит на кухню, словно это не крохотная хрущевка с старым линолеумом, а королевский дворец. Он не морщится, не оглядывается брезгливо. Он ведет себя так естественно, что напряжение в моих плечах начинает отпускать.

— Мама спит? — спрашиваю я сестру шепотом.

— Да, она сегодня рано легла, устала после смены, — так же шепотом отвечает Ксюша, не сводя восхищенных глаз с Глеба.

— Это хорошо, — кивает он, словно понимая всё без слов. — Вот, это вам к чаю.

Он достает из пакета коробку дорогих пирожных и ананас. Ксюша ахает.

— Ананас! Настоящий! Яся, смотри!

Её радость такая искренняя, такая детская. У меня на глаза наворачиваются слезы. Как мало нам нужно для счастья.

Глеб стоит посреди нашей тесной кухоньки, заполняя собой всё пространство. Он кажется здесь великаном, пришельцем из другого мира, но при этом... своим.

— Мне пора, — говорит он, взглянув на часы. — Завтра рабочий день.

Я провожаю его до двери. В коридоре полумрак.

— Спасибо вам, — говорю я, глядя на него снизу вверх. — За всё. За работу, за продукты... За то, что вы такой.

Он молчит секунду, глядя на меня странным, долгим взглядом. Потом его рука поднимается и невесомо касается моей щеки, убирая выбившуюся прядь волос.

— Спокойной ночи, Есения. Береги себя.

Он уходит, и шаги его стихают на лестнице. Я закрываю дверь, прижимаюсь к ней спиной и закрываю глаза. Сердце колотится как сумасшедшее. На щеке всё ещё горит след от его пальцев.

— Ясь... — шепот Ксюши выводит меня из транса. Она стоит в дверях кухни, прижимая к груди ананас. — Он тебе нравится, да?

Я смотрю на сестру и улыбаюсь, не в силах больше скрывать очевидное.

— Очень, Ксюш. Очень.

Глава 18

Эта неделя была сладкой пыткой.

Я приходила в офис, садилась за свой новый, сверкающий монитор, но работать не могла. Мои мысли были заняты только им. Глеб.

Каждый раз, когда он проходил мимо моего стола, воздух будто искрил. Случайное касание плечом в коридоре — и у меня по позвоночнику пробегал разряд тока. Когда он наклонялся к моему монитору, чтобы показать правки, и его дыхание касалось моей шеи, внизу живота всё сжималось в тугой, горячий узел, а в груди начинали порхать тысячи бабочек.

Я ловила его взгляды. Долгие, темные, совсем не рабочие. В них читалось то же, что чувствовала я: «Я хочу тебя. Я больше не могу сдерживаться». Мы ходили по краю, играли в «босса и подчиненную», но оба понимали: плотина вот-вот рухнет.

Пятница. Девять вечера. Офис пуст. Уборщица уже ушла, погасив свет в коридорах. Остались только мы вдвоем.

Мы сидим в зоне отдыха, на пушистом ковре, сбросив обувь. На низком столике перед нами — сет роллов, который заказал Глеб.

— Попробуй вот этот, с угрем, — он протягивает мне ролл палочками, поднося прямо к губам.

Я послушно открываю рот, чувствуя себя невероятно смущенной и одновременно счастливой. Его глаза следят за тем, как я жую.

— Вкусно? — спрашивает он тихо.

— Очень, — шепчу я, облизывая губы.

Глеб откладывает палочки. Мы сидим слишком близко. Его колено касается моего.

— Знаешь, Есения, — его голос становится ниже, бархатнее. — Я всю неделю не мог сосредоточиться на отчетах.

— Почему? — я задерживаю дыхание.

— Потому что все буквы расплывались. Я видел только твои глаза. Твою улыбку. То, как ты закусываешь карандаш, когда думаешь.

Моё сердце пропускает удар.

— Я тоже... — признаюсь я, глядя на свои руки. — Я тоже всё время думала о вас. О тебе.

Он протягивает руку и касается моей