Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко - Ника Мур

Сундук Морозко стоял пустым. Но на самом дне, в самом дальнем углу, что-то осталось. Что-то маленькое, незамеченное в суете и паре.

Я подошла и заглянула внутрь. Там лежала коробочка, обтянутая кожей белого волка, перевязанная ледяной нитью. Я осторожно взяла её. Она была удивительно теплой — единственный теплый предмет из всего набора.

Стоило мне развязать нить, как аромат земляники стал настолько мощным, что у меня на секунду закружилась голова. Я открыла крышку.

Внутри, на подушке из живого, зеленого лесного мха, лежали тринадцать зерен. Они не были похожи на семена клубники из моего мира. Каждое размером с крупную горошину, граненное, как изумруд, и светящееся изнутри внутренним огнем.

И тут в моей голове раздался голос. Глубокий, рокочущий, с отчетливыми нотками иронии — тот самый голос Деда из леса.

«Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? Лед я тебе дал, чтобы сохранить то, что имеешь. А эти зерна — чтобы получить то, о чем мечтаешь. Вырастишь их среди зимы — будешь хозяйкой этого леса. Погубишь — замерзнешь вместе с ними. Время пошло, Мария Викторовна».

Голос стих, оставив после себя лишь легкий звон в ушах.

Я посмотрела на изумрудные зерна. Они пульсировали в такт моему сердцу. Это был вызов. Прямой, наглый, сказочный вызов моему профессионализму.

— Значит, семена, — я закрыла коробочку и спрятала её за пазуху, чувствуя, как тепло мха согревает кожу. — Значит, испытание. Ну что ж, Морозко… Ты даже не представляешь, на что способен агроном, доведенный до азарта.

Я посмотрела в зеркало. Отражение всё еще было Марфушиным, но взгляд… взгляд в нем принадлежал женщине, которая только что получила свой самый главный контракт.

— Настя! — позвала я, и мой голос прозвучал так уверенно, что Маманя в кресле вздрогнула и проснулась. — Завтра мы начинаем строить теплицу. И мне всё равно, что за окном февраль. У нас будет лето. Собственное, контролируемое и высокодоходное лето.

Я улыбнулась своему отражению. Сказка перестала быть просто декорацией. Она стала полем битвы. И я была намерена собрать на нем самый лучший урожай в истории этой реальности.

Глава 9

Ребрендинг Марфушеньки: от свеклы к натюрелю

Я проснулась от того, что в мой нос бесцеремонно уткнулся солнечный луч, пробравшийся сквозь чистую — спасибо вчерашнему клинингу — слюду окна. Но главным раздражителем был не свет. Запах. Тот самый густой, пьянящий аромат спелой земляники, который источала коробочка, спрятанная у меня под подушкой, смешивался с морозным духом избы.

Я села, ощущая, как тело Марфуши отозвалось привычным протестом — мол, «куда в такую рань, мы же еще не все пироги досмотрели во сне». Но я решительно свесила ноги с лавки. Хватит. Если я собираюсь строить здесь агро-империю, начинать нужно с фасада. В прямом смысле.

— Настя! — позвала я, и голос мой прозвучал на удивление чисто. — Настенька, деточка, тащи монитор! В смысле, зеркало!

Из сеней выскочила сестра. Вид у неё был… специфический. Вчерашний сеанс трудотерапии явно пошел ей на пользу — глаза блестели, спина чуть выпрямилась, но в руках она сжимала медный таз, до блеска натертый песком.

— Ивана нет еще, сестрица, — прошептала она, ставя таз на лавку. — Он зеркало-то на ярмарку понес, у ювелира какого-то оправу поправить, ты ж велела… А я вот, таз начистила. В него глядись, всё видать.

Я подошла к импровизированному зеркалу. Из отражения на меня глянуло нечто, что в моем прошлом мире назвали бы «техногенной катастрофой в косметическом отделе». Даже после вчерашней помывки поры были забиты сажей, а щеки отливали нездоровой багровостью — свекла, судя по всему, обладала здесь свойствами перманентного татуировочного пигмента.

— М-да, — я потрогала кожу. — Как я и подозревала. Верхний слой эпидермиса истощен агрессивной средой и сомнительными удобрениями. Почва лица требует глубокой рекультивации и мелиорации. Настя, если я в таком виде выйду на переговоры с серьезными инвесторами… ну, то есть с лешим или Морозко, они решат, что у меня рентабельность отрицательная.

— Чего, сестрица? — Настя захлопала ресницами. — Опять ты словами странными… Побелилась бы ты, Марфушенька. Хочешь, я тебе свеколки свежей принесу? У матушки в закромах еще с осени лежит, сочная, ядреная! Ох и нарумянимся!

Я медленно повернулась к ней.

— Свеколки? Настя, послушай меня внимательно. С этого момента свекла в этом доме переходит из разряда «косметические средства» в разряд «ингредиент для борща». Это приказ по холдингу. Несоблюдение карается штрафными санкциями в виде лишения вечернего чая.

В этот момент в горницу, шурша юбками и сопя, как паровоз, ворвалась Маманя. В руках она торжественно несла блюдце с углем и огромную, лоснящуюся свеклину.

— Проснулась, ягодка! — Маманя просияла, её лицо само представляло собой выставку достижений свекольной промышленности. — Давай, доченька, подкрасимся! А то бледная ты какая-то, словно сметана вчерашняя. Иван во дворе крутится, забор подпирает, заглядывает! Надо красу-то навести, чтоб у парня сердце в пятки ушло!

— Маманя, — я выставила руку вперед, пресекая попытку «нанесения макияжа». — Отставить агрессивный маркетинг. Ваша стратегия по продвижению моего бренда безнадежно устарела. Эти «боевые раскраски» отпугивают платежеспособную аудиторию. Мы уходим в сегмент экологичного люкса.

— Чего⁈ — Маманя выронила свеклу. Та с сочным звуком «шлеп» приземлилась на вымытый пол. — Какого люкса, Марфушенька? Ты чего это, мать родную не слушаешь? Тебя ж замуж надо выдать, пока ты… это… в разум не вошла окончательно!

— Именно потому, что я в него вошла, я объявляю конфискацию, — я решительно подошла к её сундуку, который стоял у печки. — Так, уголь — в топку. Свеклу — в погреб. А вот это что?

Я извлекла из недр сундука сверток с белым порошком. Лизнула.

— Мел. И… кажется, свинец? Маманя, вы меня отравить решили? Это же белила времен Ивана Грозного!

— Так все белятся! — запричитала матушка. — Лицо чтоб белое было, как холст, а щеки — как зори! Чтоб издалека видать!

— Издалека меня и так видать будет — по интеллектуальному превосходству в глазах, — я безжалостно свалила всю «косметику» в мусорное ведро. — Настя! Неси овсянку. И простоквашу. Ту, что вчера заквасили.

— Овсянку? — Настя округлила глаза. — Есть будем, сестрица? Так еще не варили…

— Мазать будем. Начинаем процедуру глубокого детокса и регенерации.

Следующий час в избе напоминал подпольную алхимическую лабораторию. Маманя сидела на лавке, подперев щеку рукой, и с видом глубокого траура наблюдала, как я руковожу процессом. Настя, под моим чутким контролем, толкла овсяные хлопья в ступке, смешивала их с густой простоквашей и добавляла туда капельку меда