Мой развод. История болезни - Лера Корсика

— Мам, — я вздохнула. — Ну, правда. Заканчивай. Не надо этих вот… неуклюжих попыток разрядить обстановку. Если мы не будем говорить об этих предателях, они что, исчезнут, что ли?

Мама смотрела на меня, и вдруг её лицо начало меняться. Трещина пошла по той тонкой маске спокойствия, которую она так старательно удерживала. Губы задрожали сильнее, глаза наполнились слезами.

А потом её прорвало.

— Я же к ней ездила, доча! — выкрикнула она, и голос её сорвался на всхлип. — Сегодня утром, как ты позвонила. Я села в маршрутку и поехала к этой… к этой гадине!

Я замерла.

— Мам, зачем?

— А затем! — она вскочила, заходила по кухне, теперь уже не суетливо, а зло, тяжело. — Я приехала, звоню в дверь. Открывает. Такая вся… красивая! Волосы распущены, халатик кружевной. Улыбается еще, представляешь?

Мама остановилась, посмотрела на меня. В её глазах горело такое, чего я никогда раньше не видела. Ненависть. Настоящая, материнская, лютая ненависть к той, кого она сама родила.

— Я как увидела её, — мама сжала кулаки, — у меня просто крышу сорвало. Я её за космы и давай таскать. И по щекам, и по чему попало налупила. «Ты как посмела, — кричу, — ты как посмела с сестриным мужем, у родной сестры! Ты кто после этого, тварь такая?»

Я смотрела на мать и не верила своим глазам. Спокойная, тихая мама, которая никогда не повышала голоса, которая учила нас делить игрушки и не ссориться, — эта женщина сейчас тряслась от ярости.

— А она? — спросила я тихо.

— А она? — мама усмехнулась, но усмешка вышла страшная. — Она мне такой скандал выкатила! Орала, что я не имею права, что она взрослая, что сама разберется. А потом как заорет: «Ты всегда её больше любила! Всегда! Всё лучшее — ей! Я в тени росла, я вторым сортом была, а она у тебя любименькая принцесса! Вот я и взяла своё! Хоть что-то, что по праву принадлежит мне!».

Мама замолчала. Села на стул, уронила голову на руки. Плечи её тряслись.

— Представляешь? — сказала она глухо, в ладони. — Представляешь, что она сказала? Что я тебя всегда больше любила. Что всё лучшее — тебе. Это она про измену с твоим мужем, Полина. Она свою измену оправдывает тем, что я тебя любила больше. Я вообще ничего не понимаю. Она что, совсем того?

Я молчала. В голове не укладывалось.

— А я ведь правда тебя больше любила, — мама подняла на меня заплаканные глаза. — Любила. Потому что ты старшая, потому что ты первая, потому что ты была такой… послушной, хорошей, умной. А Аленка — трудная была. С характером, с истериками, вечно добивалась внимания любым способом, пусть даже самым скандальным. Я думала — перерастет. Думала, что это просто возрастное. А она… она это в себе носила все эти годы. Обиду. Злость. И выплеснула вот так.

Я взяла маму за руку.

— Мам, — сказала я тихо. — Ну ты же не виновата ни в чем. Это не из-за тебя. Это она — такая. И Дима — такой. Они нашли друг друга. Два сапога пара.

— Но я же мать, — мама всхлипнула. — Я должна была видеть. Должна была уберечь тебя от неё.

— От кого? — я усмехнулась горько. — От родной сестры? Как ты могла уберечь? Запереть её? Не пускать на нашу свадьбу? Не приглашать в дом? Ты не виновата, мама. Мы все не видели. Мы все верили. Потому что кто ж поверит, что родная сестра способна на такое?

Мама подняла на меня глаза. В них была такая боль, что у меня самой защемило в груди.

— Как же так, Полина? — прошептала она. — Как мы не рассмотрели под боком такую змею? Мы же с ней жили, мы её растили, мы в душу ей заглядывали…

— Не знаю, мама, — я покачала головой. — Не знаю. Наверное, потому что мы не хотим видеть плохое в тех, кого любим. Мы думаем — родная кровь, сестра, дочь. А она… она выбрала быть змеей. Это её выбор. И теперь — её жизнь. Без нас.

Мама вытерла слезы. Вздохнула глубоко, шумно.

— И что теперь? — спросила она.

— А теперь, — я выпрямилась, — теперь мы будем жить. По-настоящему. Без них. Я выйду на работу, встану на ноги, подниму Варю. Ты будешь рядом — как бабушка, как опора. Мы сами себе семья. И нам никто больше не нужен.

Мама смотрела на меня, и в её глазах постепенно гасла боль, а на смену ей приходило что-то другое. Суровое. Боевое.

— А он? — спросила она. — Он будет Варю видеть?

— Будет, — сказала я. — Если захочет. Я не буду мешать. Она имеет право знать отца. Но жить с ним — нет. И никогда больше он не будет частью моей жизни.

— А она?

— А она, — я усмехнулась, — она для меня умерла. Нет у меня больше сестры.

Мама кивнула. Молча. Потом встала, обняла меня. Крепко, по-матерински.

— Мы справимся, дочка, — сказала она в мои волосы. — Мы с тобой бабы крепкие. Не таких хоронили.

Я засмеялась сквозь слезы.

— Мам, ну кто кого хоронит?

— А вот так и хороним, — она отстранилась, посмотрела мне в глаза. — Похороним эту историю. Забудем, как страшный сон. И начнем новую. Хочешь, я пельменей налеплю? Ты любишь же с мясом, а Варюшке с творогом…

— Мам, да уже ночь скоро, — я улыбнулась.

— А что ночь? — мама уже открывала холодильник, доставала мясо. — Ночь — самое время для разговоров. И для пельменей. Садись помогать, чего расселась.

Я села. Мы лепили пельмени, молчали, и это молчание было уже другим — не тягостным, не давящим. А спокойным, домашним, теплым.

Где-то за окном мирно засыпал город. Я смотрела на мамины руки — в муке, быстрые, умелые. И думала: хорошо, что она у меня есть. Хорошо, что я не одна.

— Мам, — сказала я.

— М?

— Спасибо, что поехала к ней. Что не побоялась.

Мама помолчала.

— Я бы её убила, наверное, — сказала она просто. — Если бы можно было.

— Не надо никого убивать, — я покачала головой. — Они сами себя убьют. Своей же грязью.

Мама посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло уважение.

— Ты стала другой, Полина, — сказала она. — Жестче.

— Пришлось вдруг резко повзрослеть. Когда розовые очки бьются, сложно оставаться наивным, — ответила я.

Мы снова замолчали. Лепили пельмени. Думали каждая о своем.

А в голове у меня крутилось одно: «Я смогу. Я всё смогу. Ради себя. Ради Вари. Ради мамы. Мы