Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

— Ты меня не боишься, — говорит он, будто сам себе удивляясь. — Меня все боятся, а ты считаешь.

— Боюсь, ваша милость. Просто страх я держу отдельно от дела, иначе дела не сделать.

Он поднимает руку, и я уже знаю этот жест: сейчас пальцы лягут мне под подбородок, как в тот первый раз. Но он останавливается на полпути, будто спохватившись, и рука опускается.

— Ложись спать, Талия, — говорит он, и голос звучит иначе, глуше. — Дату свою завтра допишешь.

Он уходит, а я ещё долго смотрю на дверь и убеждаю себя, что потряхивает меня всё от того же азарта, от цифр, не от чего другого. Врёшь, Талия. Ну и вру.

Спать я, конечно, не иду: азарт там или нет, а нитку, которую нашла, бросать нельзя. Я возвращаюсь к столу, чтобы переписать обе даты набело и спрятать выписку понадёжнее, в подкладку платья, потому что то, что стоит крови, в чужом доме на столе не оставляют. И тут я слышу запах — не свечной гари, другой, дымный.

Сначала думаю, что свеча оплыла и подпалила бумагу, но дым идёт не от стола, а из-под двери, снизу, серыми языками, и его всё больше. Горит не у меня, горит снаружи, в коридоре, где кладовая со старыми книгами, — там, где всё, что я собрала.

Я хватаюсь за дверь, но она заперта снаружи. Дёргаю ещё раз, бью плечом, и дверь не поддаётся: кто-то не просто повернул ключ, а вбил что-то в скобу.

Дым уже режет глаза, лезет в горло, и я понимаю очень ясно и очень спокойно, как всегда понимаю самое страшное: это не пожар, это меня жгут. Вместе с книгами, чтобы разом покончить и со мной, и со всем, что я нашла.

Так, Талия. Не паникуй, паника не считает. Остаётся окно.

Оно узкое, но и я не крупная. Выписку с двумя датами сую в подкладку, книгу с подтёртой датой беру под мышку, потому что дороже неё сейчас у меня ничего нет: жизнь без неё всё равно ничего не стоит. Лезу на подоконник, а внизу двор, далеко, темно. Прыгну — переломаюсь, не прыгну — сгорю, и я считаю на ходу: перелом дешевле смерти. Уже заношу ногу.

И тут дверь за спиной вылетает — не открывается, а вылетает целиком, вместе со скобой и куском косяка. В дыму, в оранжевых отсветах, стоит Дамиан, без камзола, в одной рубахе, и глаза у него светятся жёлтым, своим собственным светом, а не от пожара. От него идёт такой жар, что дым перед ним раздвигается.

— Ко мне, — говорит он, и это уже не совсем человеческий голос.

Я не спорю. Сползаю с подоконника обратно, к нему, он подхватывает меня, закрывает собой, и мы идём сквозь дым и огонь, а огонь его не трогает, я вижу это краем глаза, задыхаясь.

Он обходит дракона стороной, лижет стены, книги, балки, а к нему не суётся, будто знает, кто здесь старше. Дамиан выносит меня в холл, на воздух, ставит на ноги, и только тогда я понимаю, что всё ещё сжимаю под мышкой ту книгу, вцепилась намертво и не заметила.

Во двор бегут все разом, со слугами, стражей, вёдрами и криком. Кладовую заливают, но заливать поздно: то, что я собирала целую неделю, годы чужих записей, — уже не бумага, а чёрные хлопья, их несёт ветром через двор. Сгорело почти всё. Почти, но не всё.

Дамиан стоит рядом, тяжело дышит, и жёлтое в его глазах медленно гаснет, уступая обычному льду. Он смотрит на горящую кладовую, потом на меня, перепачканную сажей, с книгой под мышкой, и лицо у него делается страшным той холодной, считающей яростью, которую я так хорошо знаю по себе.

— Дверь была заклинена снаружи, — говорю я, ещё не отдышавшись, и голос сипит от дыма. — Кто-то знал, что я сегодня работаю в кладовой. Кто-то знал, что именно я там нашла. И хотел сжечь разом и меня, и находку.

— Знаю. — Одно слово, но от того, как он его произносит, во дворе делается тише. — Я его найду.

— Не найдёте, ваша милость. — Он резко поворачивается ко мне, но я не отступаю. — Простите. Не так найдёте. Тот, кто это сделал, сейчас тушит пожар усерднее всех и горюет громче всех, я вам обещаю. Его не поймать за руку, его можно только пересчитать.

Он молчит, глядя на меня, перепачканную, охрипшую, дрожащую теперь, когда всё кончилось и тело наконец берёт своё. А потом делает то, чего я совсем не жду: снимает плащ, который кто-то успел ему набросить, и укрывает меня. Плащ тяжёлый и тёплый, и пахнет грозой и дымом.

— Что ты спасла? — спрашивает он тихо.

Я показываю ему книгу, ту, с подтёртой датой.

— То, за что меня хотели сжечь. Она цела. — Меня колотит, и злость идёт вперемешку с этой дрожью. — Он думает, что сжёг всё. Пусть думает. Мёртвые не считают, ваша милость, а я, как видите, жива. И у меня в руках то, чем его можно повесить.

Дамиан смотрит на меня поверх огня и дыма, долго и внимательно, будто впервые видит по-настоящему, и в его стылых глазах впервые нет ни расчёта, ни усталости, а есть что-то другое, чему я пока не хочу давать имени. Я отвожу взгляд первая.

— Живучая, — говорит он наконец. И звучит это почти как «моя».

Так, Талия. Дом попробовал тебя убить и промахнулся. Теперь у тебя на руках есть находка, есть враг, который об этой находке знает, и есть дракон, который смотрит на тебя так, что впору испугаться сильнее, чем огня. Считай, Талия, только на этот раз впиши в свои столбцы и себя.

Глава 12

Кто знал

К утру от кладовой остаётся мокрое чёрное пятно и запах гари, который не выветрится из замка ещё неделю. Я не ложилась. Сижу в кабинете, завернувшись в драконий плащ, который так и не отдала, и разбираю то немногое, что уцелело. Уцелело мало. Но у меня есть книга с подтёртой датой, есть выписка, зашитая в подкладку платья, и есть кое-что дороже пепла: теперь я точно знаю, что нужный мне человек — в доме.

Пожар