Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

Я знаю наперёд, что будет: сначала он не поверит, потом поверит и разъярится, а потом захочет решить всё силой и быстро. А быстро тут нельзя.

Дамиан выслушивает всё это, стоя у окна, спиной ко мне, и по развороту плеч я вижу, что он уже принял решение и оно ему не по вкусу.

— Я возьму Виго сегодня, — говорит он.

— Рано, ваша милость.

Он оборачивается резко.

— Рано? Ты дала мне цепочку, которую просила. Ты своими руками доказала, что человек, который вынес меня из огня, продал меня Скейну. Чего ещё ждать?

— Того, что цепочка ведёт дальше Виго. — Я не отступаю, хоть смотреть на него сейчас тяжело: за его злостью я вижу боль, а эту боль я понимаю.

Про Виго я уже знаю от Ханны то, чего Дамиан не говорит вслух. Двадцать лет назад Виго вынес его, восьмилетнего, из горящего дома, где остались отец и мать. Тащил мальчишку на руках через огонь, обгорел сам.

С той ночи дракон верил ему как никому на свете. А теперь выходит, что человек, спасший его из одного огня, сам подпалил другой — с той же девчонкой внутри, что сидит сейчас перед ним со своими столбцами. Такое не укладывается в голове с первого раза. Я даю ему время, чтобы уложилось.

— Возьмёте Виго — возьмёте одно звено, — продолжаю я. — Он будет молчать, как молчал бы верный, или Скейн уберёт его раньше допроса, как убрал Кресса. И мы снова окажемся там, откуда начали, только без крота, за которым можно следить. Живой Виго на своём месте сейчас дороже мёртвого Виго под стражей. Через него мы видим Скейнову руку. Уберём его — ослепнем.

Он молчит долго. Я знаю, чего ему стоит оставить предателя за своим столом, зная, что тот предатель. Но он умён, и потому кивает.

— Хорошо. Пусть пока живёт и думает, что чист. Но, Талия… — Он подходит ближе. — Он ведь тоже считает. Не так, как ты, но считает. И рано или поздно сложит: пустую цену знала ты. Что ты будешь делать тогда?

Хороший вопрос. Я его себе уже задавала.

— Пока ничего, ваша милость. Пока он не сложил, он опасен, но предсказуем. По-настоящему опасно станет в тот день, когда он сложит две вещи разом: что пустую цену знала я — и кто я такая.

Дамиан смотрит вопросительно, и я объясняю то, о чём молчала со вчерашнего вечера, с той записки из столицы.

— Скейн уже спрашивает на юге, правда ли, что дочь Хартвуда умерла в Обители. Свой хвост подчищает. А теперь представьте, ваша милость, что он получит ответ: не умерла. Жива и сидит у соседа-дракона, читает его книги и водит за нос его человека.

Ему хватит одного вечера, чтобы понять: счётная девчонка в доме Вардиса и дочь купца, которого он отравил и чей дом прибрал, — одна и та же особа. И тогда я для него не просто чужой острый глаз. Я свидетель, который знает и про отца, и про Кальбеков, и про то, как чистые деньги у него делаются из грязных. Такого свидетеля не запугивают. Такого убирают наверняка.

В комнате делается тихо. Дамиан смотрит на меня, и в лице у него та самая холодная ярость, которую я так хорошо знаю по себе. Только раньше она была за дом. Сейчас — за меня.

— Я не дам ему до тебя добраться, — говорит он, и звучит это тяжелее, чем обещание вельможи слуге.

— Не давайте, ваша милость. — Я стараюсь, чтобы вышло легко, по-деловому, и не выходит. — Я, знаете, только начала привыкать быть живой.

Следующие дни мы живём в странном, натянутом мире. Виго ходит по замку как ни в чём не бывало, раздаёт ключи, меняет посты, а мы с Дамианом смотрим ему в спину и молчим, потому что знаем. Дважды в день я вижу предателя за общим столом и учусь есть, глядя ему в лицо, — этому, оказывается, тоже можно научиться, если очень надо. А по вечерам мы работаем. Я раскладываю перед Дамианом всё, что собрала: цепочку от казны до Виго, векселя Кальбеков, три черты и корону в конце.

Он приносит своё — старые тяжбы, забытые долги, имена людей Скейна в столице. Мы складываем это вместе, ночь за ночью, над одной свечой, и я замечаю, что дракон, оказывается, умеет слушать; что цифру он схватывает с полуслова; что, когда мы спорим, как подступиться к Скейну по закону, он спорит со мной как с равной. Я к такому не привыкла.

Так со мной говорил отец, и больше никто. И однажды ночью, когда мы оба тянемся за одним и тем же листом и руки наши встречаются над столом, ни он, ни я эту руку не убираем.

Он поднимается, обходит стол, и вот он совсем близко, и отступать мне некуда, да я и не хочу. От него тянет грозой и жаром, тем самым, к которому я непозволительно привыкла. Он поднимает руку — выше подбородка на этот раз — и отводит с моего лица прядь, выбившуюся из-под платка, и от этого простого движения у меня перехватывает дыхание вернее, чем от любого страха.

Мы стоим так близко, что я слышу, как меняется его дыхание. Между нами больше нет ни стола, ни бумаг, ни «вашей милости». Есть только он, я и то, чему я столько дней не давала имени и чему вот-вот придётся дать.

И в эту самую секунду в дверь колотят. Кулаком, торопливо, так не стучит вежливый гость. Мы отшатываемся друг от друга прежде, чем я успеваю подумать, и Дамиан оказывается у двери первым. На пороге Ханна, простоволосая, перепуганная, держится за косяк.

— Ваша милость… Виго. Виго уехал. Час назад, через большие ворота, и с ним четверо, все верхом, все при оружии. Никому ни слова, только конюху бросил, что к вечеру вернётся.

Час назад. Я быстро складываю: час назад — это сразу после того, как в замок с утренним обозом пришла почта. Та же почта, что могла принести Виго весточку с юга. От Скейна.

Так, Талия. Считать больше нечего, всё уже сосчитано, только не тобой. Скейн получил ответ на свой вопрос. Виго получил приказ. А ты весь этот час стояла тут, у окна, забыв и про страх, и