Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

Лавку на Мучном ряду не узнать. Вывеску сняли, над дверью висит другая, кривовато прибитая: «Северина Хартвуд, вдовья торговля». В окнах пусто, товара на треть, и тот второго разбора. За прилавком незнакомый приказчик зевает в кулак. Я стою через улицу, в надвинутом платке, двое людей Дамиана за спиной, и смотрю, как над отцовской дверью висит чужое имя.

Через дорогу проходит баба с корзиной, останавливается у витрины, качает головой и идёт дальше, не зайдя. За ней вторая. Раньше сюда стояли в очередь. Я стою и считаю, сколько человек прошло мимо, и на седьмом отворачиваюсь.

Захожу не туда. Иду в обход, к людям.

Первый — воскобой Тмарик на окраине. Он поставлял отцу воск двадцать лет, а меня помнит вот такой, у отцовского колена. Открывает дверь, видит меня — и роняет ковш. Ковш катится по полу и звенит. Тмарик держится за косяк и молчит, шевелит губами.

— Живая, — выговаривает он наконец. — А по рядам-то…

— Живая, мастер Тмарик. Пустите на кухню, разговор есть.

Он наливает нам обоим горячего, садится напротив и всё смотрит, будто я сейчас растаю. Руки у него в застарелых восковых пятнах, как были всегда. От этих пятен и от запаха воска у меня вдруг щиплет в горле, и я делаю большой глоток, чтобы прошло.

— Не вожу я больше в Хартвудов дом, — говорит он, когда я спрашиваю. — Вдова платит через раз. Осенью взяла воску на сорок, отдала двадцать пять, на остальное бумажку: после. До сих пор «после». Плюнул да отстал.

— А если платить сразу и полную цену? Как отец платил.

Он ставит кружку. Смотрит на меня иначе — прищурясь.

— Отец твой в могиле, деточка. А ты кто нынче? Про тебя по рядам звонят, что ты родной дом обобрала. С такой свяжешься — сам под суд ляжешь.

Я достаю кошель — тот, что дал Дамиан, — и кладу на стол между нами. Не открываю. Просто кладу. Тмарик косится на него против воли.

— Про меня много чего звонят. Разберутся в Палате, не на вашей кухне. — Я двигаю кошель к нему на палец. — Я плачу вперёд и полную цену. Серебром. Сегодня. Весь ваш воск идёт мне — не дому, мне, Талии, лично. Прогорю на суде — деньги-то уже ваши. Выиграю — у вас снова покупатель, что платит как отец. Где риск?

Он долго молчит, теребит бороду. Кладёт на кошель ладонь — не берёт, но и не отодвигает.

— Хитра. В отца. — Он вздыхает и убирает кошель со стола. — Твоя взяла. Только уговор: вперёд всегда. Раз недодашь — отстану, и проси не проси. — Он прячет кошель в шкаф, оборачивается. — И вот ещё, Талия. Ты бы поостереглась. Про тебя не просто звонят. Позавчера человек приходил, чужой, обходительный, спрашивал по ряду, не видал ли кто дочку Ансельма живой. Хорошо платил за ответ. Я сказал — не видал. И тебе не советую, чтоб видали.

Я запоминаю и это. Обходительный чужой человек с деньгами, что спрашивает по ряду, жива ли я. Скейн не ждёт суда. Скейн проверяет, точно ли я та, кого он давно записал в мёртвые.

От Тмарика я иду к канатчику. От канатчика к бумажнику. От бумажника к солевару, что возит мелкую розничную соль. Везде одно: сперва смотрят как на покойницу, потом как на воровку, а потом — на серебро, что лежит на столе вперёд. Троих не уговариваю: боятся. Пятеро соглашаются. Одному, бумажнику, приходится уступить сверх цены за молчание, и я уступаю — молчание сейчас дороже бумаги. К вечеру у меня в подкладке пять расписок, и над Севериной этого никто ещё не знает.

Возвращаюсь под охраной. Считаю на ходу. Каждый увёл — это её минус. Товара у неё мало, платит она плохо, держится на честном слове и чужом имени. Выдерни поставщиков одного за другим — и всё осядет само, без единого удара. Тем же способом, которым Скейн валит Вардиса. Я просто повернула его назад.

Дамиан открывает на первый же стук. По лицу видно, что весь день не находил себе места. Он оглядывает меня с ног до головы — целую, — и только тогда отступает от двери.

— Живая, — говорит он. Не спрашивает.

Я выкладываю пять расписок на стол.

— Воск, канат, бумага, соль. Пока по мелочи. Через месяц ей нечем будет торговать. Через два кредиторы вспомнят её долги и придут покупать их ко мне.

Он берёт расписки, читает. Кладёт. Смотрит на меня, и в лице что-то сдвигается — не то, что было в первый день.

— За один день.

— За один. Их немного до суда. — Я стягиваю платок, сажусь. Ноги гудят. — И ещё. Скейн уже щупает ряды. Спрашивал через людей, жива ли дочь Ансельма.

Дамиан застывает.

— Кто спрашивал.

— Чужой. Обходительный. С деньгами. — Я растираю замёрзшие пальцы. — Он не ждёт суда, ваша милость. Он проверяет, стоит ли меня убивать до суда.

Он открывает рот сказать что-то — и в дверь стучат. Тихо. Мои люди берутся за оружие: тут и тихий стук не к добру. Дамиан открывает сам, задвинув меня за плечо.

На пороге старик. Худой, седой, платье потёртое, но чистое, лицо прямое, несуетливое. Я узнаю его раньше, чем он говорит, и у меня перехватывает горло.

— Юст.

Приказчик отца. Его правая рука тридцать лет. Тот, кто вёл книги дома, пока я под стол пешком ходила. После похорон он пропал, и я думала — Северина прогнала или сам ушёл. А он всё это время был в городе.

— Талия Ансельмовна. — Голос у него дрожит, он не прячет этого. Мнёт шапку в руках. — Живая. А я, старый дурак… — Он машет рукой, не договаривает. — По рядам прошло, что дочь Ансельма объявилась, поставщиков обходит. Насилу нашёл.

Я усаживаю его, наливаю горячего. Он берёт кружку обеими руками, и руки трясутся так, что кружка стучит о зубы. Я жду.

— Я ведь сам ушёл, — говорит он наконец. — В первую зиму. Она велела мне переписать книги. Задним числом. Чтобы выходило, будто дом ещё при Ансельме был в долгах, будто он сам его и разорил. Я отказался. Она меня выставила, а книги переписал другой, сговорчивее. — Он ставит кружку. Смотрит на меня.