Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

— Понимаю, — говорю я, хотя внутри что-то нехорошо сжимается. — Так безопаснее. Для нас обоих.

— Не только поэтому. — Он смотрит на меня, и на одно мгновение лёд даёт трещину, и в трещине я вижу то, что он прячет. — Я держал этот дом один. Один похоронил родителей, один считал убытки, один ждал, когда Скейн доведёт своё дело до конца. Я умею терять, Талия. Я разучился бояться потерять. А теперь у меня снова есть что. И это, — он кивает на след у меня на руке, — худшее, что могло со мной случиться. Прости. Скверный тебе достался истинный.

И, не дав мне ответить, он выходит, оставив меня в тёмном переходе — с мёртвым Виго у ног, с чужой кровью на руках и с меткой, которая только что превратила меня из свидетеля в мишень куда крупнее прежней.

Я не успеваю ничего осмыслить. Не успеваю перевязать руку, не успеваю оплакать тот час, что мы почти прожили у окна, прежде чем рухнул мир. Потому что не проходит и получаса, как в ворота Соляного Предела въезжает гонец. И это хуже, чем гонец от Скейна: гонец королевский.

Он в цветах короны, при печати и грамоте, и грамоту вручает не хозяину дома. Мне. Лично, сверившись с именем дважды.

«Талии, дочери Ансельма Хартвуда, купеческого сословия, надлежит незамедлительно явиться в столицу, в Торговую палату, дабы держать ответ по обвинению в подлоге, хищении и присвоении имущества торгового дома „Хартвуд и дочь“, каковые деяния совершены ею до пострижения в обитель…»

Дальше я не читаю. Дальше можно не читать.

Так вот как он играет теперь. Ножом меня не достать, пока я под крылом дракона, — зато можно достать законом. Вытащить «мёртвую» дочь Хартвуда на свет, в столицу, в палату, где у Скейна всюду свои уши и свои судьи, и там уже спокойно, по всем правилам, повесить на меня то, что вытворяла с моим домом Северина. Меня зовут держать ответ за ограбление, которое ограбило меня.

Гонец ждёт ответа. Дамиан стоит рядом, снова холодный, снова чужой, и по лицу его не прочесть ничего. А я держу в одной руке королевскую грамоту, другой, рассечённой, зажимаю метку, о которой никто не должен знать, и понимаю очень ясно одну вещь.

Меня только что выманили из единственной норы, где я была жива. И идти туда придётся. За грамотой стоит суд, а суд — это тоже счёт, только чужой рукой. А чужой счёт, Талия, ты всегда умела переписать на свой лад.

Осталось дожить до столицы.

Глава 16

Ни владения, ни клетки

В столицу едем шесть дней.

Метка не болит. Она просто есть — тёмный след на запястье, к которому я всё время возвращаюсь пальцами сквозь рукав. Когда Дамиан рядом, я об этом не думаю. Когда он уезжает вперёд, к дозорным, что-то под кожей натягивается и тянет туда, за ним. Я прячу руку в рукав глубже.

Он держится так, будто той ночи в переходе не было. Меняет лошадей, ставит дозоры, ночует у другого костра. Со мной говорит про заставы и подорожные. За шесть дней он ни разу не назвал меня по имени и ни разу не подъехал ближе, чем на два корпуса. Я держусь так же. Мы оба хорошо умеем делать вид.

На первом ночлеге я лежу без сна и слушаю, как воет ветер в трубе постоялого двора. На втором меня будит собственная рука: во сне я стянула рукав и прижала метку к груди, как прижимают ушибленное место. На третий день Дамиан надолго уходит вперёд с разъездом, а я остаюсь среди чужих людей, и нитка натягивается так, что делается тяжело дышать. К вечеру, когда он возвращается, я ловлю себя на том, что встаю ему навстречу прежде, чем успеваю подумать. Он это видит. Отворачивается первым.

На четвёртый я уже знаю все его повадки. Как он трогает шрам на костяшке, когда думает. Как встаёт до света и обходит лошадей сам, не доверяя конюхам. Как ест мало и быстро, будто по привычке не задерживаться за столом. Я запоминаю всё это против воли.

На пятую ночь я не выдерживаю.

Мы одни у костра, остальные спят. Дамиан подбрасывает ветку, смотрит, как она занимается.

— Давайте условимся, — говорю я. — Пока не мешает. Я не стану вашей женой во владении.

Ветка трещит. Он не поднимает глаз.

— Откуда эти слова.

— В Обители наверху жила женщина. Сольвейг. Её кто-то когда-то взял себе — по метке, по любви, неважно. Я видела её один раз. Чистое платье, причёсана, кормили с ложки. Она качалась на кровати и пела без слов. — Я подтягиваю колени к груди. — Вот что такое жена во владении. Когда о тебе заботятся, а спросить забывают.

Он молчит. Огонь ложится ему на скулу, на расстёгнутый ворот, на руку с меткой, которую он держит на колене ладонью вниз — как я свою.

— Мой отец так держал мать, — говорит он наконец. — За стены не выпускал. Берёг. — Он обламывает следующую ветку. — Она умерла раньше пожара. Просто внутри.

Он бросает обломки в огонь.

— Значит, ни владения, — говорю.

— Ни клетки. — Он смотрит на меня через костёр, впервые за пять дней прямо. — Только дело. Общий враг и общий счёт.

— Это я умею.

Уголок его рта дёргается.

— Знаю. За то и купил.

Он ложится, отвернувшись к огню. Я долго сижу, обхватив колени, и слушаю, как он не спит.

На шестой день, у последней заставы перед столицей, нас останавливают.

Застава большая, с досмотром: война контрактов войной, а пошлину со всех, кто въезжает торговать, корона берёт исправно. Стражник в потёртом кафтане переписывает проезжих в книгу, лениво, через слово зевая. Дамиан подаёт подорожную. Стражник ведёт пальцем по строчкам, шевелит губами — и вдруг перестаёт зевать.

— Хартвуд, — читает он. — Талия, дочь Ансельма. — Он поднимает на меня глаза, уже не сонные. — А ну-ка постой. Про эту фамилию нам с утра бумага пришла. Особая.

Я сижу в седле прямо и смотрю поверх его головы, будто мне всё равно,