Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

моём человеке. А сверх того я вам верну тех покупателей, что от вас ушли: покажу им те же бумаги. Не из доброты. Мне выгодно, чтобы дом, который берёт мою соль, был крепок. Ваш убыток — мой убыток.

Он думает целый день. К вечеру присылает записку в три слова: «По рукам. Приходи». Откуп Лемке — самый большой договор дома Хартвудов — переходит ко мне. Из-под Северины уходит опора, на которой держалось всё остальное.

Она узнаёт об этом на следующее утро. И через день по всем рядам ползёт новое.

Ползёт не сплетня даже — бумага. Официальная жалоба, поданная в Торговую палату от лица «честных купцов Мучного ряда»: некая Талия Хартвуд, обвиняемая в хищении и подлоге, не дожидаясь суда, обманом и угрозами склоняет поставщиков к сделкам, порочит доброе имя вдовы Хартвуд и мутит торговый ряд. Под жалобой полтора десятка подписей. И внизу, скрепляя её печатью, — рука старшины Гильдии. Ортвин.

Я держу список этой жалобы в руках, и вот теперь мне холодно.

Полтора десятка подписей за два дня. Это не оскорблённые купцы бегали собирать руки. Это кто-то с деньгами и с властью прошёл по ряду и собрал их сам, быстро, как собирают долги. А Ортвин, старшина всей купеческой Гильдии, скрепил чужую склоку своей печатью — не глядя, будто ему заранее велели.

— Он не должен был это подписывать, — говорю я Дамиану, кладя жалобу на стол. — Старшина Гильдии стоит над рядом, он судья в наших спорах, он не бегает с кляузами вдов. А тут подписал за два дня, первым, охотно. Значит, ему заплатили. Или он и не за деньги.

— Что это меняет для тебя. — Дамиан читает жалобу через моё плечо.

— Многое. Пока против меня была одна Северина, я знала правила: она бьёт по лавке, я отбиваю лавку. А Ортвин — это Гильдия. Гильдия может задушить меня по закону, до всякого суда: закрыть мне ряд, запретить сделки, отобрать право торговать. И тогда все мои отбитые поставщики ничего не стоят. — Я провожу пальцем по печати старшины. — Только вот какая странность, ваша милость. Ортвину-то я зачем? Мелкая обвиняемая, каких у него десяток. Из-за вдовьей склоки старшина не станет марать печать. А он стал. Значит, ему велел не голос вдовы.

Дамиан молчит. Потом кладёт поверх жалобы другую бумагу — из тех, что он тянет по своим каналам, по откупам и трактам.

— Ортвин два года назад чуть не пошёл под суд, — говорит он. — Проворовался на казённом подряде, дело было верное, тюрьма. И вдруг замялось само собой. Кто-то откупил его долг перед казной и накрыл дело.

— Кто?

— Догадайся.

Я смотрю на его бумагу, на цепочку имён и векселей, и в самом конце нахожу то, что уже научилась узнавать. Ссудная контора Кальбеков. А за Кальбеками, если пройти до дна, — три волнистые черты и корона.

Значит, Ортвин не просто взяточник, которого купила Северина на один раз. Ортвин — человек Скейна, посаженный на самый верх купеческой Гильдии, откупленный от тюрьмы и с тех пор послушный. И теперь понятно, отчего мой суд назначен в Торговой палате, где старшина — Ортвин. Понятно, отчего судьи глухи. Понятно, отчего полтора десятка подписей собрались за два дня.

Меня не просто судят. Меня судит рука Скейна, надевшая мантию.

— Он всё предусмотрел, — говорю я тихо. — Ножом меня не достать, пока я под вашим крылом. Так он достаёт меня Гильдией. Своей Гильдией. Он не Северине помогает. Он через Северину чистит своё же дело: убирает единственного свидетеля, который знает, откуда у вдовы деньги.

Дамиан смотрит на меня, и золото под его зрачками стоит близко к поверхности.

— Тогда мы бьём не по вдове, — говорит он. — И не по Ортвину.

— По Ортвину — тоже. Но не как по взяточнику. — Я собираю бумаги в стопку, ровняю края. — Взяточника Гильдия покроет, она вся из таких. А вот человека Скейна, тайно посаженного судить купеческие тяжбы в пользу одного дома, — не покроет. Купцы простят своему старшине мзду. Не простят, что он торгует их судом оптом, чужому. Мне не надо доказывать, что Ортвин берёт. Мне надо доказать, чьё перо в его руке.

— Это война уже не за лавку, — говорит Дамиан.

— Это никогда и не было за лавку. — Я поднимаю на него глаза. — Отец, ваш дом, я, Юст, книги — всё это одна рука, вы сами сказали. Я просто наконец вижу её целиком. От вдовьей чашки с отваром до печати старшины Гильдии. Одна рука, ваша милость, сверху донизу.

Он долго смотрит на меня. Потом делает то, чего я не жду: накрывает мою руку, ту, что лежит на стопке бумаг, своей. На миг, ладонью, поверх метки. Не отдёргивает.

— Тогда ломать будем её всю, — говорит он. — Сверху донизу.

За окном темнеет. Где-то в этом городе Ортвин ставит печати, Северина считает убыток, а Скейн ждёт дня суда, уверенный, что купил в этом зале всё до последней скамьи.

Так пусть считает, что купил. Я умею играть против того, кто уверен, что уже выиграл. С такими проще всего: они не проверяют сдачу.

Глава 19

Крот

Ортвин собирает свою Гильдию через неделю — и, как положено человеку, уверенному в своей силе, зовёт меня прямо туда.

Приглашение приходит вежливое, на хорошей бумаге: старшина Гильдии желает выслушать обвиняемую Хартвуд до слушания, дабы «по-отечески уладить недоразумение в купеческом кругу». Дамиан читает приглашение и мрачнеет.

— Это ловушка.

— Разумеется. — Я откладываю бумагу. — Он хочет посмотреть мне в глаза и понять, что я знаю. И заодно показать: он тут хозяин. Я пойду.

— Одна ты не пойдёшь.

— Одна и не выйдет. Приглашение на купеческий сход. Вы там будете белой вороной, ваша милость, лорд среди лавочников. Пусть. Мне сейчас полезнее, чтобы все видели, чьё крыло надо мной.

Сход собирается в гильдейском доме, в большой палате с длинным столом. Купцы, старшины помельче, стряпчие. Ортвин во главе — грузный, гладкий, с той спокойной сытостью, что бывает у людей, давно переставших бояться. Он встречает меня с улыбкой, усаживает, велит подать вина. Играет доброго старшину, который жалеет запутавшуюся девочку.

А в углу, у окна, стоит человек, которого я не звала и не ждала. Молодой,