Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

— Барон Кейд, — представляет его Ортвин с удовольствием. — Друг Гильдии и, смею надеяться, скоро — друг госпожи Хартвуд.

Кейд отделяется от окна и подходит. Кланяется мне ниже, чем стоило бы кланяться обвиняемой, и берёт мою руку прежде, чем я успеваю её убрать.

— Наслышан, — говорит он. — Дочь Ансельма Хартвуда, живая и прекрасная, наперекор всем слухам. Вдова Северина только о вас и говорит. По-родственному беспокоится о вашей судьбе.

По-родственному. Вот, значит, откуда ветер. Северина не просто мстит через Гильдию. Северина сватает. Выдать меня за барона — и всё решается разом: у обвиняемой появляется знатный муж, который «по доброте» берёт на себя её дела, её долги, её лавку. Замужняя жена не ведёт тяжбу сама, за неё говорит муж. Меня хотят не повесить. Меня хотят надеть на палец Кейду, как перстень, и через этот перстень прибрать всё, что я отбила.

Я мягко тяну руку из его пальцев. Он держит на миг дольше, чем нужно, и отпускает с улыбкой.

— Барон, я под судом, — говорю ровно. — Дурная партия для знатного человека.

— Суд — недоразумение, которое уладится. — Он улыбается шире. — А хорошая жена под рукой мужа неуязвима для недоразумений. Подумайте, госпожа Хартвуд. Я умею быть щедрым к тем, кто мне дорог.

Он говорит это, глядя мне в лицо, и я слышу за красивыми словами всё то же, что слышала от Агнессы про тёплую комнату. Заботу, под которую хорошо не просыпаться.

И тут между нами встаёт Дамиан.

Он не говорит ни слова. Просто делает шаг и оказывается между мной и Кейдом, спиной ко мне, лицом к барону, и от него катится тот холод, от которого в жаркой палате разом стихают разговоры. Кейд, надо отдать ему должное, не отступает. Задирает голову, смотрит на дракона снизу вверх.

— Лорд Вардис. Не знал, что вы теперь опекаете купеческих дочерей.

— Госпожа Хартвуд — свидетельница по моему делу против дома Скейнов, — говорит Дамиан. Голос ровный, и оттого страшный. — До суда она под моей рукой. Всякий, кто тронет её, тронет меня. Передайте это тем, кто вас прислал, барон. Дословно.

В палате очень тихо. Ортвин перестаёт улыбаться. Кейд держит лицо, но я вижу, как у него дёргается кадык.

— Я всего лишь предложил руку и сердце, — говорит он с деланой лёгкостью. — Не знал, что на неё уже кто-то… наложил лапу.

— Теперь знаете.

Кейд отступает — красиво, будто сам так решил, — и уходит к окну. Ортвин быстро сворачивает сход, наговорив пустых слов про то, что «недоразумение уладится по-семейному». Меня отпускают.

За дверью гильдейского дома, на улице, Дамиан наконец оборачивается ко мне. И я вижу, что холод в нём никуда не делся, только теперь он направлен не на Кейда.

— Ты позволила ему держать твою руку.

— Я не позволяла, ваша милость. Он взял. — Я останавливаюсь. — И вы напрасно. «Наложил лапу» — теперь это разнесут по всему городу. Что дракон Вардис не свидетельницу бережёт, а женщину стережёт. Скейну только того и надо: увидеть, что вы за меня держитесь не по делу.

Он молчит. Потом произносит глухо:

— Я знаю. Не сдержался.

И это простое, тяжёлое «не сдержался» стоит между нами дольше, чем стоял бы любой другой ответ.

Ночью я возвращаюсь к тому, ради чего вообще держусь за жизнь, — к книгам Дамиана. Пожар сжёг почти всё, что я собрала, но не мою память, а я, садясь за чужой счёт, запоминаю его лучше, чем своё лицо в зеркале.

Я свожу заново утечку по дому Вардиса. Виго мёртв, крот, которого я вычислила, лежит в земле, — но дом всё равно течёт. Скейн по-прежнему знает цены Дамиана раньше казны. Значит, Виго был не один. Значит, в Соляном Пределе остался ещё кто-то, кто и сейчас пишет Скейну под руку.

Я раскладываю то немногое, что уцелело, и то, что помню наизусть, и ищу не вора — вор нашёлся бы легко. Ищу человека, который знал всё то, что знал Виго, и знает до сих пор. Кто был при Дамиане в те же годы. Кто имел доступ к откупным грамотам, к дорожным книгам, к печати. Кого дракон подпускает к себе близко и сейчас, после Кресса, после Виго, — так близко, что и не проверяет.

Столбец получается короткий. Совсем короткий. И в самом низу его стоит имя, от которого я долго сижу неподвижно.

Наутро я иду к Дамиану и кладу перед ним этот столбец.

— Ваша милость. Крот в доме не умер вместе с Виго. Он жив и пишет Скейну до сих пор. — Я гляжу ему в лицо, потому что то, что скажу, надо говорить в лицо. — И это тот, кому вы верите больше всех оставшихся. Тот, кто был при вас всю жизнь. Кто открыл мне первые книги в первый день, помните? Кто носит ключи от всего дома после Кресса.

Дамиан смотрит на имя в самом низу столбца. Лицо у него не меняется, и от этой неподвижности мне холоднее, чем от крика.

Ханна.

— Нет, — говорит он наконец. Тихо. — Ханна нянчила меня. Ханна осталась, когда сбежали все. Ты ошиблась, Талия.

— Может быть. — Я не отвожу глаз. — Я и про Виго так говорила: может быть. Помните, чем кончилось? Я не прошу верить. Я прошу проверить. Тем же способом. Дать ей солгать — и посмотреть, куда пойдёт ложь.

Он долго молчит. Я вижу, чего ему стоит не смахнуть мой столбец со стола вместе со мной. Двадцать лет он терял всех: родителей, слуг, Кресса, Виго. Осталась одна старуха, что зовёт его деточкой и носит ему горячее. И вот я кладу ему на стол и её.

— Если ты ошиблась, — говорит он наконец, и голос садится, — я тебе этого не прощу.

— Если я ошиблась, ваша милость, я первая буду рада. — Голос у меня тоже не тот. — Ханна ко мне добра. Она единственная в том доме сказала мне доброе слово. Думаете, мне легко писать её имя?

Он поднимает на меня глаза, и что-то в них меняется — не смягчается, а будто трескается лёд.

— Как проверить.