Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

— Талия, — говорит он. Не «госпожа Хартвуд». Не «счетовод». Талия.

И в этот самый миг во двор въезжает всадник — не тайком, не под утро, а открыто, при цветах, с факелом. Королевский. Второй за это время.

Он спешивается, спрашивает лорда Вардиса и вручает ему грамоту. Дамиан ломает печать, читает, и лицо у него застывает.

— Что там, — спрашиваю я.

Он поднимает на меня глаза, и в них снова тот лёд, что был в первый день.

— Слушание перенесли, — говорит он. — Не через три дня. Завтра. И место сменили. Не Торговая палата. Королевский суд. — Он опускает грамоту. — Скейн понял, что Ортвин и Гильдия для тебя слабы. Он забирает дело выше. Туда, где судит не старшина, а королевский судья. И где я тебе уже не заступник — там драконов не боятся.

Завтра. Не послезавтра, не через три дня. Завтра.

Я встаю с края колодца, и там, где только что была его тёплая ладонь, делается холодно.

Времени до утра — половина ночи, и половину этой половины я трачу на дорогу к Тмарику.

Иду не одна: двое людей Дамиана впереди и позади, и сам он тенью держится через улицу, не приближаясь, чтобы нас не связали глазом. Так надёжнее. Если за мной идут — пусть думают, что я иду к воскобою за товаром, а не за тем, что решит суд.

Юст не спит. Сидит у Тмарика на кухне при одной свече, будто ждал, и по лицу видно — ждал.

— Завтра, Юст, — говорю с порога. — Не через три дня. Слушание завтра, и в королевском суде. Книги нужны утром.

Старик белеет, но не суетится. Тридцать лет честного счёта приучили его к тому, что срок есть срок.

— Достану, — говорит он. — Только вот что, Талия Ансельмовна. Одни книги в том суде не сыграют. — Он придвигает свечу. — Я тут думал, пока прятался. Книги докажут, что дом был в прибытке и что вдова крала. Но кто поверит бумаге приказчика, которого вдова же и выгнала? Скажут: обиженный старик подделал в отместку. Нужен второй, кто подтвердит, что книги мои — настоящие. Тот, кто видел их при жизни хозяина.

— И такой есть?

— Есть. — Юст усмехается в бороду. — Гильдейский поверитель, что заверял наши книги при твоём отце каждый год, по закону. Старик Бранд. Его подпись стоит на каждой странице, на моих — настоящая, на переписанных вдовой — поддельная. Он ещё жив и на Скейна не куплен: слишком мелок, про него забыли. Приведи Бранда — и мои книги из мести обиженного старика станут заверенным документом. С этим уже не поспоришь.

Я смотрю на Юста и впервые за эту чёрную ночь чувствую под ногами твёрдое.

— Где живёт твой Бранд?

Юст говорит адрес. Я запоминаю, кладу в тот же ряд, где лежат книги, письмо и откуп Лемке. Ещё одно звено, последнее, и цепь замкнута.

— Достанешь книги к рассвету и приведёшь Бранда в суд, — говорю, поднимаясь. — Сам не суйся раньше времени, дойди тихо. Ты дожил до этого дня, Юст. Осталось дожить до полудня.

— Доживу, Талия Ансельмовна. — Старик встаёт, и голос у него твёрдый. — Ради этого дня я три года берёг то, что мог сжечь и спать спокойно. Не для того берёг, чтоб не дожить.

Так, Талия. У тебя была одна ночь на то, чтобы достать книги, развернуть письмо и снести Ортвина. Осталась половина. Считай быстро. Считай так быстро, как не считала ещё никогда. Потому что завтра ты войдёшь в зал, где судья тебе незнаком, крыло дракона над тобой не в счёт, а по ту сторону сидит человек с тремя чертами и короной, уверенный, что купил и этот зал тоже.

Значит, будем проверять, весь ли.

Глава 22

Королевский суд

Меня вводят в зал последней.

Королевский суд — не купеческая палата. Выше потолки, толще колонны, и на стене за судейским креслом вырезана в камне корона. Руки развязывают у самых дверей: здесь не любят, когда обвиняемых вносят, как мешки. Я оправляю платье — другого у меня нет — и иду через палату к барьеру, за которым положено стоять обвиняемому.

Скамьи полны. Народу больше, чем я ждала: слух о деле разошёлся по столице, и пришли смотреть, как воровку-падчерицу выведут на чистую воду. Дамиан стоит у дальней стены. Места на скамье ему не дали — в королевском суде дракон Соляного Предела не заступник, а такой же зритель, как лавочник с последнего ряда. Он ловит мой взгляд и коротко опускает голову.

Северина сидит на скамье истца, в новом вдовьем платье, платок наготове. Рядом Кейд, наклоняется к самому её уху. За их спинами стряпчие с папками.

А в стороне от всех, у колонны, сидит человек, которого я вижу впервые. Немолодой, сухопарый, в тёмном платье без единого украшения, кроме перстня. Руки сложены на трости. Он смотрит на меня с ровным вежливым любопытством, как смотрят на вещь, за которую заплатили и которую наконец привезли показать. Глаза светлые, зрачки узкие, вертикальные.

Валард Скейн. Я никогда его не видела. Узнаю сразу.

Судья немолодой, сухой, лицо гладкое, ничего не прочесть. Он читает дело ровным казённым голосом: подлог, хищение, присвоение имущества торгового дома «Хартвуд и дочь».

— Девица Хартвуд. Признаёте?

— Нет, ваша честь.

— Что намерены делать?

— Показать суду книги.

По залу проходит первый шумок. Обвиняемые в таких делах либо плачут, либо всё отрицают. Про книги никто не говорит.

Первой слово даётся истице.

Северина встаёт, промокает сухие глаза уголком платка и начинает. Голос дрожит ровно там, где надо, и падает там, где надо. Как взяла в дом осиротевшую падчерицу, полюбила как родную, а та отплатила чёрным. Как сидела ночами над отцовскими книгами, что-то шептала, что-то правила. Как из дома стал уходить товар, а следом деньги. Как честные поставщики один за другим отворачивались от опозоренного имени.

— Я долго не хотела верить, ваша честь, — говорит она, и голос пресекается очень к месту. — Она мне дочь. Но когда я разобрала руины, что она оставила, пришлось выбирать: молчать или спасти доброе имя Ансельма от вечного позора.

Стряпчий подаёт судье книги — те самые, переписанные, с