Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

моим будто бы почерком. По скамьям идёт сочувственный гул. Кто-то из купцов качает головой, глядя на меня. Вот она, обобранная вдова. А вот воровка у барьера, стоит, не плачет, и оттого только виноватее.

Я не отвечаю. Мне рано.

— Вам нечего сказать? — Судья смотрит на меня поверх переписанных книг.

— Скажу, ваша честь. После свидетеля.

Вводят Юста.

Старик идёт через весь зал, прямой, несмотря на годы, останавливается у барьера и кладёт на судейский стол две книги — не те, что подала Северина. Потёртые, с рыжими от времени корешками.

— Меня зовут Юст. Тридцать лет я был главным приказчиком дома Хартвудов и вёл его книги при жизни хозяина. — Голос тихий, но в тишине его слышно до последней скамьи. — Эти две настоящие. Те, что подала вдова, переписаны после смерти Ансельма. Я знаю точно, ваша честь. Переписать их первому велели мне.

Северина вскакивает.

— Он лжёт! Слуга, которого я выгнала за нерадивость и воровство!

— Выгнали, — соглашается Юст, не поворачивая головы. — В первую же зиму. За то, что я отказался приписать покойному хозяину долги, которых у него не было. — Он кладёт ладонь на её книги. — Это писал тот, кто согласился. — Переносит ладонь на свои. — Это писал я.

— Слово приказчика против слова вдовы. — Судья складывает пальцы домиком. — Чем докажете, что подлинные — ваши, а не подделаны вами из мести?

Вот теперь моё.

— Тем, ваша честь, что книги торгового дома по закону каждый год заверял гильдейский поверитель. Его подпись стоит внизу каждой годовой страницы. Книгу подделать можно. Подпись живого человека, что сидит в этом городе и в здравом уме, нельзя.

Вводят Бранда.

Он совсем стар, подслеповат, глуховат, идёт, опираясь на служителя. Ему подают сначала книги Юста. Он подносит страницу к самому носу, ведёт пальцем по нижней строке, шевелит губами и кивает.

— Моя, — говорит он. — Осенняя сессия. Дождь тогда лил, я помню.

Ему подают книги Северины. Он смотрит долго. Подносит ещё ближе, поворачивает к свету из высокого окна. Лицо у него медленно наливается краской.

— А это не моя, — говорит он на весь зал, и в старческом голосе прорезается настоящая обида. — Похожа, да не моя. Завиток у буквы чужой, и год я так сроду не выводил. Мою руку подделали, милорды. За сорок лет службы меня ещё никто так не оскорблял.

По скамьям проходит уже другое движение. Тот купец, что качал головой на меня, теперь смотрит на Северину.

Дальше говорят цифры, и я даю им говорить. Раскрываю настоящие книги перед судьёй и веду его по ним пальцем, страница за страницей, почти без слов, потому что здесь слова лишние.

Вот дом при отце. Прибыль год за годом, до последнего месяца его жизни. Вот первая зима после похорон. Появляются долги — сразу, крупные, каких при отце не значилось ни гроша, — и гасятся один за другим, быстро, чужими деньгами. Вот большой склад у реки уходит по купчей за половину цены. Вот второй. Подпись под обеими одна. Не моя. Её.

— Ваша честь, — говорю я, и это едва ли не первые мои слова за всё слушание. — Я не прошу верить мне на слово. Я прошу сложить два числа. Вот на сколько обеднел дом за ту зиму. — Я кладу палец на строку. — А вот на сколько в ту же зиму пополнилась касса конторы Кальбеков, куда эти деньги ушли. Числа сходятся до гроша. Считать умеет всякий, милорды. Я лишь показываю, где смотреть.

Судья считает. Я вижу, как он ведёт глазами от строки к строке.

Северина больше не плачет. Сидит белая, и платок висит у неё в руке забытой тряпкой. Кейд рядом отодвинулся на полскамьи и смотрит уже не на неё, а в сторону, на человека у колонны, — коротко, вопросительно. Тот не отвечает.

— Госпожа Хартвуд, — говорит судья Северине, и голос у него меняется. — Вам есть что ответить?

Ей нечего. Подделку взяли за руку. Поверитель опознал чужую подпись. Купчие подписаны ею. Числа сошлись. Гул по скамьям идёт теперь низкий, ровный, и он не в её сторону.

Я стою у барьера и молчу. Говорить, что я выиграла, не нужно: это уже сказано лицами в зале. Судья тянется к молотку.

И тут у колонны, в тишине, поднимается человек.

Он не спешит. Опирается на трость, встаёт неторопливо, и весь зал поворачивается к нему — все, кроме меня, знают это лицо. Судья чуть склоняет голову. Не мне. Не Северине. Ему.

— Ваша честь. Дозволите слово? — Голос негромкий, ровный, приятный. — Я не сторона в деле, оказался здесь по случаю. Но случай велит вмешаться, иначе высокий суд потратит день впустую.

Судья кивает.

Скейн поворачивается ко мне. Всё то же вежливое любопытство.

— Всё, что эта женщина здесь так убедительно доказала, — говорит он, — не имеет никакого значения. Потому что этой женщины не существует. Талия Хартвуд мертва. И мертва уже полгода.

Глава 23

Мертвая истица

В зале делается очень тихо.

— Поясните, лорд Скейн, — говорит судья.

Значит, лорд Скейн. Даже судья зовёт его по имени, хоть тот и «оказался здесь по случаю».

— Охотно. — Он кивает своему стряпчему, и тот подаёт судье бумаги. — Полгода назад девицу Хартвуд её опекунша, вдова Северина, поместила в Обитель Скорбной Девы. Для попечения о душе, как это делают со многими неспокойными девицами. Там она и скончалась, тихо, от простудной горячки. Вот запись о смерти, за подписью настоятельницы и приезжего лекаря. Вот запись о поминальном вкладе за упокой её души, что внесла та же опекунша. Всё по форме. Всё под печатью святой Обители.

По скамьям проходит новый гул — растерянный. Люди переглядываются. Только что всё было ясно: вдова подделала книги, воровка оказалась не воровкой. А теперь у колонны стоит первый человек юга и говорит, что этой воровки попросту нет на свете.

Судья читает бумаги долго. Я вижу отсюда чёрную глухую печать Обители на них — ту самую, что закрылась за мной полгода назад.

— Таким образом, ваша честь, — продолжает Скейн ровно, — женщина у барьера либо самозванка, присвоившая имя покойной, либо беглянка, самовольно оставившая святую Обитель. И в том, и в другом случае её здесь как бы